Тем временем во дворце поднялся непривычный суетливый шум; всюду слышались голоса, раздавались поспешные шаги; кто-то бежал куда-то, окликал кого-то, под высокими сводами лестниц гулким эхом раздавались какие-то смутные звуки суеты и смятения. Вслед за тем в галерее четко раздались быстрые тяжелые шаги нескольких пар ног, тяжело ступавших по паркету. То возвращался канцлер в сопровождении четырех лакеев принца, несших носилки. Когда они вошли в оружейную, они с невольным удивлением и недоумением уставились сперва на принцессу, пораженные ее растерзанным видом, затем на раненого Гондремарка, все еще находившегося в обморочном состоянии. Никто из них не проронил ни слова: этого они не посмели себе позволить, но зато в мыслях их проносились самые оскорбительные предположения. Гондремарка общими силами всунули в носилки, и занавески на окнах опустили; носильщики подняли их и вынесли из дверей, а канцлер, бледный как мертвец, пошел в двух шагах за носилками.

Как только это шествие покинуло комнату, Серафина подбежала к окну и, прижавшись лицом к стеклу, посмотрела на террасу, где огни фонарей соперничали между собой, и дальше – на длинный двойной ряд уличных фонарей по обеим сторонам аллеи, соединявшей город и дворец, а надо всем этим темная ночь, и кое-где на небе крупные яркие звезды. Вот маленькое шествие вышло из дворца, пересекло плацпарад и вступило в ярко освещенную, залитую светом аллею, представляющую собой главную улицу столицы. Она видела мерно колыхающиеся носилки с их четырьмя носильщиками и насилу плетущегося за ними в глубоком раздумье канцлера Серафина следила за этим шествием, которое медленно двигалось вперед, и тоже думала, думала странные думы. Она не спускала глаз с того, что видела перед собой, но мысленно ее взор одновременно устремлялся и вправо и влево, обозревая крушение всей ее жизни и всех ее надежд и расчетов. В целом свете не оставалось теперь ни единого человека, которому она могла бы довериться; никого, кто бы дружески протянул ей руку или на кого она могла бы рассчитывать как на сколько-нибудь бескорыстно преданное ей существо. С падением Гондремарка распадалась и разлеталась в прах и ее партия, и ее кратковременная популярность, и все ее планы и мечты. И вот она сидела теперь, скорчившись, на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, в разодранном платье, висевшем на ней жалкими лохмотьями, едва прикрывавшими ее, а в голове у нее проносились одни горькие и обидные мысли.

Тем временем последствия не заставили себя ждать; в обманчивой тишине ночи уже пробуждалось, шевелилось и предательски подкрадывалось к ней народное возмущение, грозное восстание и неминуемое ее падение! Вот носилки вынесли из чугунных ворот и двинулись с ними по улицам города Каким ветром, каким необъяснимым чудом перелетели из дворца или передались по воздуху необычайное смущение и тревога, взволновавшие некоторое время назад дворец, каким образом передалось это смутное предчувствие беды или чего-то неладного мирным гражданам города – трудно объяснить. Но разные толки и слухи громким шепотом уже передавались в городе и переходили из уст в уста. Мужчины выходили из дома, сами не зная, собственно, зачем, незаметно сходились они в кучки; вскоре эти отдельные кучки, рассеявшиеся вдоль бульвара, образовали одну толпу, и с каждой минутой эта толпа под светом редких фонарей и под тенью густых развесистых лип все возрастала и становилась все чернее и чернее, все многочисленнее и многочисленнее.