И вот через эту неизвестно зачем собравшуюся, словно чего-то ожидающую толпу должны были пронести приближавшиеся к ней закрытые носилки, представлявшие собой столь необычное зрелище сами по себе, носилки, за которыми то плелся, то трусил, как собачонка за хозяином, столь важный сановник, как сам канцлер Грейзенгезанг. Гробовое молчание воцарилось в тот момент, когда это необычное шествие проходило через толпу, расступившуюся, чтобы дать носилкам дорогу; но едва только они прошли, как толпа зашептала, зашушукалась и зашипела, как бурлящий горшок с похлебкой. Теперь вся эта толпа, образовавшаяся из отдельных кучек, на мгновение как бы остолбенела, точно громом пораженная, и затем как будто по команде двинулась всей массой за закрытыми носилками с опущенными занавесками на окнах; двинулась чинно, медленно, точно провожающие в похоронной процессии. Но вскоре выборные, те, что были несколько посмелее остальных, стали осаждать канцлера вопросами. Никогда еще во всей своей жизни не имел он такой настоятельной надобности во всем своем искусстве притворства и лживости, благодаря которым он так хорошо прожил всю свою жизнь, а между тем теперь-то это искусство как раз и изменяло ему. Он сбивался, запинался, потому что его главный господин и владыка – страх – предавал его. К нему приставали, настаивали, и он становился непоследователен; трусил, сбивался, и вдруг из колышащихся носилок раздался стон, громкий протяжный стон. В тот же момент в толпе поднялся шум и крики, вся она заволновалась и загудела, как потревоженный рой пчел. Предусмотрительный и чуткий канцлер мгновенно сообразил, в чем дело; он, так сказать, уловил своим чутким слухом задержку перед боем часов и угадал опасность, прежде чем пробил час рокового переворота. И на секунду, всего, быть может, на одну секунду он позабыл о себе, и за это ему, вероятно, простится много грехов! Он придержал одного из носильщиков за рукав и, задыхаясь, шепнул ему:

– Пусть принцесса бежит! Все погибло!

А в следующий момент он уже извивался и крутился в толпе, как катящийся шар, который сбивают ногой, и всячески отстаивал свою жалкую старческую жизнь.

Пять минут спустя в оружейную принца ворвался, как ураган, слуга с выпученными, обезумевшими глазами и крикнул:

– Все погибло! Канцлер прислал сказать, чтобы вы бежали!

В этот самый момент Серафина, взглянув в окно, увидела, что черная масса шумящей и озверевшей толпы уже хлынула в железные ворота и начинала наводнять освещенную фонарями аллею, ведущую к дворцу.

– Благодарю вас, Георг, – сказала она, по-видимому, спокойно, – благодарю вас. Идите! – И так как слуга продолжал все еще стоять, вероятно ожидая каких-нибудь приказаний, она повторила еще раз: – Идите! Спасайтесь сами! Я сама позабочусь о себе!

И она спустилась вниз в сад по той же самой интимной лестнице половины принца, по которой ровно два часа назад спустился ее муж, покидая, как и она теперь, навсегда этот дворец.

По этой самой лестнице сходила теперь Амалия-Серафина, последняя принцесса Грюневальда, и по ней же еще так недавно уходил из этого дворца навсегда и Отто-Иоганн-Фридрих, последний принц Грюневальдский.

Часть третья

Счастье в несчастье

Глава 1

Принцесса-золушка

Привратник, привлеченный шумом и тревогой, царившими во дворце, ушел, оставив дверь незапертой, мало того, даже совершенно раскрытой, и через нее на Серафину глянула темная ночь.