– Скромность, конечно, всегда достойна похвалы, – прохихикал теоретик, – но могу вас уверить, что такой человек, как вы, имея постоянно под рукой такого человека, как, ну, скажем, доктор Готтхольд, был бы во всех отношениях идеальным правителем для любой страны.

Таким образом, время шло довольно незаметно и не без приятности для Отто, но, к сожалению, лиценциат решил ночевать в Бекштейне, в той гостинице, где он находился, потому что был чувствителен к тряске в седле и пристрастен к частым остановкам. В качестве конвоя или попутчиков до Миттвальдена принцу приходилось довольствоваться обществом лесопромышленников, прибывших сюда из разных концов Германии и шумно угощавшихся здесь же, за крайним столом, в конце горницы.

Уже совсем стемнело, когда они выехали из ворот гостиницы; принц хотел только одного – уйти от своих собственных мыслей, и потому предпочел такое странное общество полному одиночеству. Лесоторговцы были весьма шумны и веселы; у всех у них были лица, напоминавшие луну во время полнолуния; они шлепали по крупам коней ближайших соседей и, хотя все это были пожилые люди, баловались и забавлялись между собой, как парнишки, под влиянием выпитого пива и вина; они пели песни то поодиночке, то хором, то совершенно забывали о своем спутнике, то вдруг вспоминали о нем, и благодаря этому Отто совмещал общество с одиночеством; он то слушал их нестройные песни и несвязный бессодержательный разговор, то прислушивался к тихим звукам словно зачарованного леса. Звездный полумрак ночи, наполненный ароматами леса воздух, стук копыт скачущих лошадей – все это вместе сливалось в один общий аккорд, действующий успокоительно на его нервы. Он чувствовал себя совершенно благодушно настроенным и уравновешенным, когда вся маленькая кавалькада поднялась на вершину холма, с которого открывался вид на Миттвальден.

Там, внизу, в котловине, поросшей лесом, светились огни города, расположенные правильным рисунком скрещивающихся и пересекающихся улиц; несколько в стороне, справа, совершенно отдельно светился дворец, как какая-нибудь фабрика.

Один из лесопромышленников был уроженцем Грюневальда, но Отто он в лицо не знал.

– А это, – сказал он, указывая своим хлыстом на дворец, – это корчма Иезавели!

– Как вы назвали это здание? – с громким смехом переспросил его другой.

– Да так оно и зовется! – ответил грюневальдец. – А вот послушайте и песенку, что о ней поется, – добавил он и запел полупьяным сиплым голосом песню, которую дружно стали подтягивать и остальные, тоже, по-видимому, уже раньше слышавшие ее, образуя громкий разноголосый хор.

Героиней этой песни являлась ее светлость Амалия-Серафина, принцесса Грюневальдская, а героем постыдной баллады являлся Гондремарк. Краска стыда бросилась в лицо Отто, а в ушах его болезненно раздавались оскорбительные, позорящие его честь слова песни; он резко осадил коня и остался стоять на месте, сидя в седле, как будто его оглушили ударом по голове, в то время как спутники его, продолжая горланить свою песню, уже спускались с горы без него.

Песня эта пелась на крикливый и наглый народный мотив, и еще долго после того, как слова песни перестали быть слышны, каданс напева ее все еще звучал в ушах принца. Он хотел бы бежать от этих звуков, но звуки эти преследовали его. Сейчас справа от него пролегала дорога, ведущая прямо ко дворцу через густолиственные тенистые аллеи старого парка, и он поехал этой дорогой. В жаркое летнее время после полудня этот парк бывал модным местом, где встречались друг с другом местные бюргеры и двор и обменивались взаимными поклонами, но в этот ночной час здесь было темно и безлюдно; только птицы, гнездившиеся на деревьях, не покинули парка, но и те притихли теперь; только зайцы продирались в чаще, шелестя кустами, да там и сям, точно привидения, застыли в своей неизменной позе белые статуи, да там и сям пробуждалось чуткое эхо в каком-нибудь павильоне, являющемся подражанием языческому храму, и, вторя звуку копыт, заставляло нервно вздрагивать пугливую кобылу принца.