Он лежал на телеге, а Трюфо, встав передними лапами на ее край, тянул к нему морду с высунутым языком. Рядом с Леоном, тихонечко присвистывая, похрапывал папаша Пешо. Кузина, добросовестно доставившая телегу к родному двору, смирно стояла в калитке и старательно ощипывала всю зелень с кустов, куда могла дотянуться.

— Проснулся, сынок? Славный денек, ни облачка, — неожиданно бодро произнес папаша Пешо. — Ох и погуляли вчера! — Он уселся на телеге и полез в карман за трубочкой.

— Да уж. — Леон попытался тоже приподняться и сесть. Но вдруг его замутило, перед глазами поплыли пятна, а от привкуса во рту чуть не вывернуло наизнанку. Пожалуй, он не надирался так со студенческой скамьи. И Леон снова повалился на спину.

Пешо выпустил из трубки голубоватый вонючий дымок и сочувственно поинтересовался:

— Встать не можешь? Ты лежи, я тебе сейчас стаканчик полечиться принесу. Выпрягу Кузину, напою, курам, скотине корму задам, а ты отдыхай, мы потом с тобой телегу через ворота закатим. Слышь, скотина голодная ревет, эк я с тобой до солнца заспался…

Старик слез с телеги и засуетился, распрягая Кузину.

— Дед, а как я оказался в твоей телеге? — Леон усилием воли заставил себя принять вертикальное положение, но добраться до калитки смог, только держась за изгородь.

— Говорят тебе, лежи, значит, лежи, какой я тебе дед, тоже мне, внучок нашелся, — недовольно заворчал папаша Пешо, взваливая на себя Леона, а освобожденная от упряжи Кузина неспешно побрела к своему сараю. — Как оказался, так и оказался, почем я знаю? Я после праздника городских в гостиницу отвозил, им на автобусе неинтересно, им лошадь подавай! — В доме Пешо сгрузил Леона на кровать и протянул стакан вина. — На, сразу полегчает.

— Ты не про туристов, ты про меня. — От вина противный привкус во рту пропал, но голова и веки налились еще большей тяжестью.

— Что про тебя? Про тебя я ничего не знаю, только сдается мне, что ты свою пигалицу где-то потерял. Точно? Ты не жалей, ты в сто раз лучше сыщешь! На что тебе маленькая да очкастая?

Да что ты, папаша Пешо, понимаешь в женщинах! — хотел воскликнуть Леон, но у него не было сил на такую длинную фразу и на дальнейшие беседы, поэтому он снова спросил:

— Как я оказался в твоей телеге?

— Вот заладил! — Папаша Пешо всплеснул руками. — В телеге-то я тебя нашел, потому и не знаю, что с тобой прежде было. Ты много-то не пей, развезет. Я с туристами освежился, думаю, домой ехать надо, иду к телеге, а в ней ты лежишь, накидкой прикрыт. В стеганой куртке, в рубахе, но вроде как без штанов. Я получше пригляделся, нет, в штанах, только больно чудных, вроде чулок, и полосатых. Ну тогда я и вспомнил, как ты со своей пигалицей в маскерадных костюмах отплясывал… Ты чего, заснул сызнова, что ли? Спи, а мне по хозяйству надо…

От стариковской болтовни Леон действительно задремал, но мучительное похмелье не давало заснуть по-настоящему. И даже не переизбыток алкоголя в организме, а переизбыток чувств и событий последних трех дней. Он то проклинал наглую Жаннет, то принимался корить себя за мальчишество по отношению к Катрин, то неожиданно до слез желал ее… Потом почему-то в памяти всплыли вчерашний разговор с Зигрено и фигурка-“вассал” в его руке. И сразу, словно на мониторе компьютера, перед глазами возникли строки: “На правом берегу Туэ, близ Пуату с Анжу… Тишайший дю Белле… оружие”…

Конечно же! Недаром с самого начала у меня было ощущение, что я уже видел такого всадника! — осенило Леона. Зачем же я позволил себя уговорить не ехать в Монтрей-Белле? Надо было немедленно отправляться туда и перерыть все залежи старинного оружия! Или ночью сбежать из Шинона.