— Что ты все лукавишь, Кит? Скажи лучше прямо, что я тебе противна — и покончим на этом.

— Как это? — не понял Никита, заглядевшись в чудные рассерженные глаза, полные неземной тоски.

— Думаешь, не вижу? Не вижу, как шарахаешься? Ни разу ко мне не прикоснулся, будто я заразная. Я тебе отвратительна, потому что видел меня униженной, в крови, в дерьме. Ты добрый, хороший мальчик, Никита, но изображать чувства, которых не испытываешь, у тебя все равно не получается. Ни у кого не получится. Поверь, я не осуждаю, я тебя понимаю. Только прошу тебя, хватит притворяться. Это стыдно. Убирайся! Уезжай прямо сейчас. Скатертью дорога. И ради бога, забери с собой своего пана Казимира.

Неосознанным движением Никита потянулся к ней, обнял худенькие, вздрагивающие плечи и, словно во сне, приник губами к сухому, сжатому рту. Через мгновение отстранился, поразившись наступившей тишине. Тишина обрушилась на них, как шишка с дерева, угодила точно по темени. Анита в последний раз беззвучно всхлипнула, а он попробовал осторожно, ласково прикрыть глаза, которые прожигали его насквозь.

— Нет, — отстранилась Анита. — Я всегда хочу видеть твое лицо…

В коридоре егорьевской больницы Коломеец поджидал Алису. Наконец она вышла из палаты с ведром и шваброй. На ней был серый рабочий халат, голова туго повязана темной косынкой. Свежее лицо без косметики, лишь губы слегка подмазаны. Но и в таком неприхотливом виде она выглядела эффектно. Даже слишком для этих стен.

Коломеец поманил ее к себе, и девушка, поколебавшись, подошла.

— Ну, чего тебе?

— Садись, покури… Тут можно. Пока никого нет.

— Говори, чего надо? Некогда мне… — Она все же присела и достала сигареты. Чиркнула зажигалкой, задымила. Жека наблюдал за ней доброжелательно. Ткнул пальцем в ведро.

— Стараешься, да?

Алиса вспыхнула:

— Послушай, парень… Ты чего на меня взъелся? Тебе что, бабы не дают?

Коломеец радостно оскалился:

— Фу, как грубо… Не-е, с бабами все в порядке. Но хотелось бы знать, что ты нашла в Мике? Зачем он тебе понадобился?

— Ты тут при чем, нюхач?

— Опять грубо… Я его друг. Никогда не поверю, что такая дамочка, как ты, клюнет на такого, как Мика. У него же ни кола ни двора. В хорошем смысле. И доллары у него в кармане не держатся.

Алиса выпустила ядовитую струю дыма ему в нос:

— Ты забавный человек, Коломеец. В чем дело? Ведь Мика не твоя собственность. Или сам на него претендуешь? Если так…

Дразнила, вызывала на скандал, но Коломейца это не задевало. Проституток он инстинктивно остерегался, но, будучи романтиком, полагал, что многие из них очутились на панели не по собственной воле, а в силу крайней нужды, и относился к ним снисходительно. Если копнуть поглубже, он вообще плохо знал женщин, кроме своей бесценной Галины, а у той все тайны были такие, про которые поэт написал, что они «подобны небу Украины в сиянии звезд незакатных». Коломеец сам не взялся бы объяснить, откуда в нем возникла уверенность, что красивая московская профи принесет несчастье наивному Валенку. И еще любопытная подробность: чем больше она дерзила и чем наглее себя вела, тем скорее эта уверенность ослабевала. Но он упорно гнул свою линию:

— Ты, девушка, как я понял, у Трунова на подкормке. Выходит, он тебя и подослал?

— Тьфу ты, пенек деревенский, — беззлобно выругалась Алиса, сопроводив фразу легким матерком, чего Коломеец уж точно не выносил в женщинах, хотя слышал, что по нынешним просвещенным временам молодые столичные красотки без мата не живут, как без сигареты, и дадут в этом фору любому мужику-забулдыге. А как могло быть иначе, если даже по каналу «Культура», который он иногда поглядывал, сам министр вел дискуссию типа «Может ли русский человек обойтись без мата?».