Я чуть было не взмолилась: Мама, забери назад эту силу. Позволь мне остаться здесь, с тобой. Какое удовольствие может быть выше, чем служить тому, кого любишь.

Но годы и дни, вся цепь событий, которые привели меня сюда и сделали такой, какая я есть, неумолимы и не позволяют мне отступить.

— Тило, доченька, — говорит мне Мудрейшая, и по ее лицу я вижу, что она чувствует борьбу, происходящую в моем сердце, так же хорошо, как я сама, — самая одаренная, самая строптивая, самая любимая, Тило, что стремится в Америку, неодолимо, как стрела, у меня кое-что есть для тебя.

И из складок своих одежд она достает и кладет мне на язык кусочек корня имбиря, дикого островного ада, чтобы придать моему сердцу твердости, помочь мне быть сильной в исполнении клятвы.

Горячий острый вкус имбиря — ты был последним моим ощущением, когда я ступила в самое сердце огня Шампати. Языки огня лизали, как во сне, мою кожу, и она растворилась, пальцы огня закрыли мои ресницы.

И когда я очнулась в Америке, на ложе из пепла, вечностью позже — или это было всего лишь мгновение вздоха — и магазинчик уже простер надо мной свою защитную оболочку, и специи, аккуратно разложенные на своих полках, замерли в ожидании, — ты был моим первым вкусом, имбирь, песок и золото в моем горле.

Когда небо окрасилось в ядовито-оранжевый цвет от заката и смога и костлявая пальма у автобусной остановки бросила свою длинную всклокоченную тень к моей двери, я поняла, что время закрываться.

Я опустила деревянные пластинки жалюзи, перечеркнув рябой рог бледной луны. В сером оконном стекле, отражающем внутреннее помещение магазина, на мгновение колыхнулось мое лицо. Я зажмурилась, отошла. С той минуты, как Принцесса надела на себя магическую личину, ей запрещено смотреть на себя в зеркало. Таково правило, и оно меня ничуть не расстраивает, поскольку я и без зеркала знаю, что выгляжу как старуха и тут нечем любоваться. С этим я тоже смирилась.

Сразу смирилась?

Нет.

Когда я только совершила свой первый обход в тишине магазина, холод сырого цемента, исходящий от стен, отдался в моих костях. А потом я подняла руку, и она оказалась так тяжела, в дряблой обвисшей коже, — что вопль подкатил к горлу, будто разверзлась черная дыра в груди. Только не это, только не это. И дрожь в коленях, когда я вставала, и боль в распухших суставах искривленных пальцев.

Мои милые руки.

Ярость, спутница горя от невозвратной потери, прокатилась во мне бушующим пламенем. Хотя кого мне было винить. Мудрейшая предупреждала нас тысячу раз.

Ох, глупая Тило, всегда уверенная, что она все знает лучше всех.

Понемногу все это сгладилось: злость, боль. Или я к ним привыкла. А может быть, это песни специй? Потому что когда я взяла их в свои уродливые руки, они запели чище, чем когда бы то ни было прежде — такими ясными и высокими голосами, словно в священном восторге, как будто понимая, что я теперь всецело принадлежу им.

И я была. Я и сейчас. Счастлива.

Подойдя к входной двери, я заперла ее. Повернула замок. Заложила крючок. Задвинула тяжелый металлический засов. У каждой двери в помещении я хлопнула в ладоши и произнесла заклинание: против крыс и мышей, против домовых, из-за которых чечевица зеленеет от плесени и покрывается мучнистой росой, из-за которых чатни прокисают даже в герметичных стеклянных банках.

Против мальчишек, которые шастают по улицам вечером и ночью. Мальчишек, чьи подбородки покрыты мягким, как абрикосовая шкурка, пушком, а тела налиты злобой зависти. Желанием обладать. И в голове у них: почему у вас есть, а у нас нет?

Стены магазина потемнели, стали совсем темными и вот уже невидимы для постороннего глаза. Снаружи вам бы показалось, что это только тени пляшут на пустой стене.

Пришло время расстелить свою постель, в самом центре, где пол как бы немного вдавлен.