— Но почему, Мама?

Она со вздохом отвела глаза, некоторое время избегая смотреть прямо на меня.

Но я ждала, пока наконец она не вымолвила:

— Предчувствие.

Мудрейшая знает и видит больше, чем говорит, груз этого знания давит на ее устало согбенную спину. Но с всей непреклонностью юности, которая жаждет пройти по краю пропасти, по самой кромке шириной не больше львиного зуба, — я заявляю:

— Это единственное место, что мне подходит.

И я удерживаю ее взгляд, пока она не уступает:

— Ну что же, иди, я не могу тебя останавливать.

И дикая волна радости захлестывает меня: я победила, я победила.

В последние часы ночи мы складываем дрова в центре вулкана, делая последние приготовления. Мы пляшем вокруг, взывая к Шампати, мифической птице, которая сгорела, объятая пламенем, но возродилась из пепла, как теперь предназначено было нам. Я замыкала круг, и когда мы окружили погребальный костер, я наблюдала за лицами моих сестер-принцесс. Они вздрогнули не слишком сильно, когда по одному слову Мудрейшей дерево ярко вспыхнуло.

Пламя Шампати. Даже когда мы только пришли на остров, некоторые из нас уже слышали об этой птице, видели на перемычках окон и дверных косяках в наших родных домах этот значок — запечатленную руну: восстающая из огня птица, ее огненный клюв под острым углом направлен в небо. Только единственный раз — на двери в спальню Мудрейшей, куда вход Принцессам закрыт, — мы видели руну в перевернутом виде: там птица устремлялась вниз, в самое сердце жестокого пламени. Мы не осмеливались спросить, что это значит.

Но однажды она сама нам сказала:

— Внимательно посмотрите, Принцессы. Один случай из великого множества, что Принцесса, явив непокорность и потворствуя себе, провалит свою миссию и должна быть отозвана. Ей посылается предупреждение и дается три дня, чтобы уладить все свои дела. Затем за ней снова приходит пламя Шампати. На этот раз она чувствует его жар со всей полнотой: оно иссушает и жжет, языки пламени, как бритвой, снимают полоски плоти. Она кричит, чувствуя запах плавящегося тела, ее кожа вздувается, лопается.

— А потом?

Мудрейшая пожимает плечами, разводит руки вверх ладонями со стертыми — словно расплавленными — линиями, глядя на которые я снова гадаю: как это так.

— Специи решают. Некоторым Принцессам позволяется снова вернуться на остров, учиться и трудиться.

Для других же это конец: от них остается горстка золы, их последний вопль повисает в воздухе разорванной паутиной.

Я вспомнила это, глядя на своих сестер-принцесс. Одна за другой они ступали в огонь и, — когда достигали его центра — исчезали. Глядя на пустой колеблющийся воздух там, где минуту назад были они, я ощутила печаль глубже, чем могла предполагать. Ведь я всегда держалась отстраненно, все эти годы на острове, зная, что придет этот день.

И все же — когда успели они проникнуть в мое сердце, эти девушки-женщины, полупрозрачно-светлые, чистые, как алебастр, единственные в мире, кто знает, кто я есть и каково это, быть такой.

Когда пришел мой черед, я закрыла глаза. Страшно ли мне было? Я верила в то, что сказала Мудрейшая:

— Вы не сгорите, вы не почувствуете боли. Вы проснетесь в вашем новом теле, как будто оно было вашим всегда.

На лицах моих сестер не видно агонии боли, когда они исчезали. Хотя тяжело это было: третий раз в моем земном существовании вновь стоять перед лицом исчезновения всего того, что успело стать привычным и родным.

Да, такого рода мысли владели мной. Все, о чем я не подумала раньше. Между островом и Америкой целая галактика мыслей.

На моем локте касание, как лепестки.

— Подожди, Тило.

За пеленой дыма мерцание в ее глазах.