О, это пиво, оно вливается в рот такой пенной и мягкой сладостью, но оставляет в горле горький привкус, как от какой-то давней мечты, что так и осталась мечтой. Кто знал, что здесь будет так тяжело, в этой Америке: весь день драишь грязные полы, валяешься под машинами, из которых сочится мазут, водишь громадные вонючие грузовики, от которых легкие покрываются слоем дегтя, стоишь за стойкой в затхлом отеле, где нужно улыбаться, выдавая ключи проституткам. Да, всегда улыбаться, даже когда рядом с тобой говорят: «Ублюдочные иностранцы, понаехали, отнимают работу у наших ребят». А как нас однажды задержали копы: нам, видите ли, нельзя разгуливать здесь, в богатом районе. Мы думали, что скоро сможем вернуться домой: в Тричи, Карагпур, Барейли. Там под сладостный шум вентилятора на потолке в мозаичной комнате, с полом цвета морской волны, ты откидываешься на атласных подушках, а слуга уже несет ледяной ласси, с лепестками розы, плавающими в нем. Но владелец дома продолжает повышать плату, на прошлой неделе машина не завелась, а дети так быстро вырастают из одежды. Ладно, шут с ней. На это неделе мы на автобусе доедем в Тахо, Дилип-бхайя, и сыграем там в нескольких казино, и, кто знает, может, кому-то из нас повезет, так же как Арджуну Сингху, который выиграл в лотерею и на следующий день пришел в «Севен-Элевен» и заявил шефу: «Плевать я на тебя хотел и твою паршивую работу…»

Но уже время обеда. Матери зовут, и дети бегут, отложив уроки, стулья отодвинуты, вносят дымящиеся блюда. Рис. Райма. Дынное сабджи. Кхир — сладкий рис.

Девочка. Волосы, завязанные в два тугих хвостика, гладкие и послушные, ноги плотно сведены вместе — так, по словам ее матери, должны сидеть хорошие девочки. Она подносит ко рту чашку с пудингом, и ее мысли, суетясь, как грязные воробьи на заднем дворе, внезапно обращаются в голубых зимородков.

Наконец-то сегодня кхир, так долго его не было, — и так много осталось, даже после того как поели папа и старший брат, еще много осталось даже маме, которая обычно всегда ест после всех. Кхир с миндалем, изюмом и хрустящими стручками кардамона, потому что та женщина из магазина сказала, что все это со скидкой, когда увидела, что мы смотрим. Я погружаюсь ртом в его сладость, на губах остаются белые полоски, и это похоже на Новый год, и, как в Новый год, я могу загадывать любые желания. Итак, я загадываю дом, большой двухэтажный дом, с цветочными клумбами перед крыльцом, и чтобы не было в окнах вывешенной на просушку одежды, и много комнат, чтобы не приходилось спать по двое на одной кровати, несколько ванных комнат, чтобы можно было долго-долго мыться, и обязательно горячую воду. Хочу сияющую новую машину, чтобы у нее были колеса с золотыми покрышками и белые сиденья, как кошачий мех, и, может быть, также и мотоцикл, красный мотоцикл, чтобы прямо так и захватывало дух, когда старший брат с жужжанием мчится на нем, и ты уцепилась за него сзади. Для мамы новые туфли, вместо тех старых, которые она набивает газетой, и блестящие серьги, как у тетенек на ТВ. А для меня, для меня — много кукол Барби: Барби в вечернем платье, Барби в бальном платье, Барби в купальнике, серебряные шпильки, помада, настоящие лифчики. Барби с офигенно тонкой талией, офигенно золотыми волосами, и самое главное — офигенно белой кожей, да, и хотя я знаю, что должна так думать, и мама говорит, что надо гордиться, что мы индийцы, все равно я хочу, чтобы у меня была тоже такая кожа, как у американцев, такие волосы, как у американцев, такие голубые-голубые глаза, как у американцев, так чтобы, посмотрев на меня, все говорили: «Вау!»

Асафетида

В моем магазине каждый день имеет свой цвет и запах.