Прости, Мудрейшая.

Я вытерла полные раскаяния руки о свое сари. Сари старое, заплатанное и грязное — лучшая защита от суетного тщеславия, которое своими горячими парами переполняет сознание. Я выдыхаю его из себя, как красный туман. А когда делаю вдох, то стараюсь сконцентрироваться на запахе специй. Чистом, остром и здравом. Прочь, пелена с глаз.

И тогда я благословляю этих девушек. Благословляю их круглые локотки, округлости бедер, сквозящие под их шелковыми шальваар и джинсами от Кельвина Кляйна.

В приступе раскаяния я благословляю изгиб их запястий, когда они смотрят на свет бутыль маринада из лайма и их потные ладони, когда они вертят в руках банки с листьями патра, которые они подогреют сегодня вечером для своих женихов или любовников, потому что бугенвильские девушки всегда при мужчинах, прикрываю глаза и вижу их вечером: притушенный свет, шелковые подушки цвета полночи с вышитыми крохотными зеркалами. Возможно, немного приглушенная музыка на заднем фоне — ситар или саксофон.

Они подают на стол своим мужчинам бирияни, с ароматом топленого масла, холодный райта, приправленный пажитником. А на десерт — залитый золотыми ручьями меда гулаб-джамун, темно-розового цвета.

Глаза мужчин темны, словно розы на фоне штормового моря.

Несколько позже — рты женщин раскрываются влажным красным «о», как будто собираются съесть джамун, дыхание мужчин горячее и прерывистое, вдох и выдох, и снова вдох, переходящий в крик.

Я все это вижу. Это так прекрасно, но лишь на краткий миг, и потому так печально.

Я утихомириваю свою зависть. Просто они следуют своей природе, эти девушки. Как и я, вопреки всему, следовала своей.

Зависть, наконец, выдавилась, этот зеленый гной. Вся. Почти что.

Я стараюсь вдохнуть хорошую мысль в каждый товар, который я пробиваю. Еще одну пачку лаврового листа — с его ломкими, но ровными коричневыми краями, — я кладу в подарок, бесплатно.

Для моих милых негритянских девочек, чьи тела в постели светятся желто-оранжевым, как шафран, чьи рты пахнут моей шамбалой, царицей приправ, моей волшебной пыльцой. Я ее приготовила. Мускусную. Изобильную. Неодолимую.

Я сплю с ножом под матрасом. Уже так давно, что маленькая неровность, которую образует его рукоятка прямо под моим левым плечом, уже привычна, как касание руки любовника.

Да, только тебе, Тило, и рассуждать о любовниках…

Я люблю этот нож (не могу назвать его моим), потому что он был подарен мне Мудрейшей.

Помню тот день, приглушенно-оранжевый, как крылья бабочки, и печаль, почти явственно разлитую в воздухе. Она вручала каждой из нас прощальный подарок. Кто-то получил флейту, кто-то — ладанку, кто-то — ткацкие принадлежности. Некоторые — писчие перья.

И только я получила нож.

— Защитить свою честь, — прошептала она мне на ухо, вложив мне его в руку. Нож, холодный, как вода океана, с мягко-изогнутым острием, как листок юкки, что растет высоко на склонах вулкана. Нож, напевший свою песню металла у моих губ, когда я склонилась поцеловать лезвие.

— Предостеречь от ненужных мечтаний.

Нож, чтобы обрубить концы — мои связи, связывающие меня с прошлым, будущим. Обрубить якорь для свободного плавания.

Каждую ночь я кладу его на место, когда откидываю полог постели. Каждое утро вынимаю его и вкладываю его в ножны с мыслью благодарности. Прячу в мешочек, который ношу у талии, так как нож может пригодиться во многих делах.

Все эти дела опасны.

Вам, может быть, интересно, как он выглядит, такой нож.

Он выглядит обыкновенно, ибо такова природа глубинной магии. Той магии, что проглядывает в основе всех наших будничных дел, подобно мерцающему огню, если только есть глаза, чтобы видеть.