Послушайте, что поет пажитник: Я освежаю, как речной ветер, животворю бесплодную почву.

Да, я взывала к тебе, когда Алок, который любит мужчин, показал мне болячки, зияющие, как жадные рты на его коже, и сказал: «Я полагаю, это оно…» Когда Бинита подняла ко мне лицо, как опаленный цветок. В груди у нее опухоль, как глыба свинца, и приговор врачей — «вырезать», и ее муж с несчастным выражением глаз меряет шагами магазинчик, приговаривая: «Помогите, прошу».

Я пажитник, который вновь наполняет тело соками, возвращает ему способность любить.

Пажитник, метки, пестрые семена которого впервые были посеяны Шабари, старейшей женщиной мира. О как самонадеян тот, кто полагает, что он никогда ему не понадобится. Но придет день. Раньше, чем он ожидает.

Да-да, для всех. Даже для девушек из Бугенвиля.

Негритянские девушки являются стайкой, словно стрекозы в ночную пору. Взрывы их смеха накатывают на меня. Теплыми солеными волнами, что отнимают дыхание и тянут ко дну. Они перемещаются в затхлом сумраке магазина, как сверкающие пылинки в луче света. Первое время они вызывали во мне стыд и какую-то смутную жажду чего-то нового и волнующего.

У негритянских девушек блестящие волосы, черные как смоль. Они перехвачены резинкой или каскадами обрамляют гордо поднятое лицо, на котором выражение такой уверенности в себе, какое бывает у совершенно беззаботных созданий.

Они носят бряцающие браслеты всех цветов радуги, серьги, раскачивающиеся у оголенной шеи. Они ходят в туфлях на высоких тонких блестящих каблучках, покачивая бедрами. Их крашеные ногти — как нарядные южные цветы. А их губы…

Что для них весь этот рис-мука-бобы-тмин-кориандр? Им нужны фисташки для пулао и мак для роган джош, каковые они собираются готовить по книге рецептов.

Негритянские девушки смотрят мимо меня, даже когда они повышают голос, чтобы спросить: «Где у вас тут амчур?» или «размалай у вас свежий?» — резко подскакивающий по-птичьи тон, словно они обращаются к глухому или какому-то недоумку.

В какой-то момент меня это злит. «Дурочки, — думаю я, — блеклые бегающие глазки со слоем туши», — моя рука сжимается в кулак, сминая лавровые листочки, которые они так небрежно бросили на прилавок.

Я могла бы сделать каждую из них императрицей. Они могли бы кататься как сыр в масле в искрящихся дворцах из карамели. Лист водяного гиацинта, положенный на ладонь, чтобы предрасположить твою руку к богатству. Мазью из корня лотоса тронуть соски, чтобы мужчины лежали, как рабы у ваших ног. Стоит мне только захотеть

Или я бы могла…

Они думают, что какие-то особенные. Любимые дщери фортуны, которых она вознесла недосягаемо высоко над всеми горестями. Но — одна капля сока грецкого ореха в мандрагору, прошептать их имена — и…

Остатки раздавленного лаврового листа ссыпались из моего разжатого кулака, как труха. Желания вцепились в меня, как тигр, прыгнувший из засады.

Я сварю в камфаре лепесток розы, вотру в перья павлина. Произнесу заклинание избавления от обманчивого облика, который приняла, когда покинула остров. Личина, как старая шкура змеи, падет к моим ногам. И я предстану розовощекая, обновленная и полная жизни. В бриллиантовом одеянии. Тилоттама прекраснейшая, пред которой эти девчонки будут как грязь, которую соскребают с ботинок, входя на порог.

Мои ногти вонзаются в ладони. С кровью приходит боль. И стыд.

— Будут искушения, — говорила Мудрейшая, провожая нас, — это касается особенно тебя с твоими страстными руками, которые так много хотят от мира. С твоим пылким сердцем, склонным слишком легко возжигаться ненавистью, завистью, любовной страстью. Четко помни, зачем дана тебе сила.