Я чувствую их пытливое внимание явственно, как тепло солнца на моей коже. Они не торопятся испепелить меня на месте. Не спешат выносить приговор.

Может, Мудрейшая ошиблась? Может быть, еще не все потеряно для нас?

В диком, запертом в клетку сердце своем я повторяю снова и снова:

— Специи, верьте мне, дайте мне шанс. Несмотря на Америку, несмотря на любовь, ваша Тило вас не оставит.

Черный перец

— Мне, пожалуйста, этот, — просит Американец, — я хочу этот.

— Ты уверен? — спрашиваю я с сомнением.

— Абсолютно.

Во мне это вызывает ироническую улыбку. Тило, он так же самоуверен, как ты была когда-то на острове, и знает столь же мало. Так что теперь ты, как Мудрейшая, должна взять на себя эту роль — предостерегать и оберегать.

Мы стоим у полок с бутербродами. Американец показывает на упаковку с чаначуром, на которой написано: «Бутерброд микс очень острый!».

— Это действительно так, — подтверждаю я, — почему бы не попробовать что-нибудь помягче? Что ты стараешься доказать?

Он засмеялся:

— Свою мужественность, конечно.

Сегодня понедельник. Официально магазин сегодня закрыт. Потому что понедельник — день тишины, белой фасоли мунг, посвященной луне. По понедельникам я иду во внутреннюю комнату и сижу в позе лотоса, медитирую. Я закрываю глаза, и мне является остров: покачиваются кокосовые пальмы, мягкое солнце колеблется на волнах вечернего моря, в воздухе, налитом сладостью, запах дикой жимолости, такой реальный, что мне хочется плакать. Слышны тонкие призывные крики орликов, пикирующих в воду за рыбой. Эти звуки похожи на скрипку.

Является мне и Мудрейшая, и рядом с ней новые ученицы, я их не знаю. Но лица их светятся выражением, до боли знакомым: Мы спасем мир.

По понедельникам я говорю с Мудрейшей. Потому что понедельник — день матери, день, когда дочери должны с ними обо всем говорить. Хотя последнее время я ничего не рассказываю.

Так же, как и сегодня.

Вот что случилось: Одинокий Американец пришел в магазин. В свете дня. Первый раз.

А что в этом такого, спросите вы?

Ночь в своем зачарованном звездном плаще всегда готова к обманам, особенно когда мы и сами не прочь в них поверить. Только в беспристрастном дневном свете видна истинная сущность мужчины.

Я почувствовала его приближение задолго до того, как он остановился у закрытой двери магазина, глядя на мятую табличку «ЗАКРЫТО». Его тело — воплощение жара, он идет по оживленной улице походкой уверенной, но мягкой, как будто он шагает не по бетону, а по земле.

О, мой Американец, ты застыл в нерешительности, желая и не смея. Я сказала себе: вот сейчас я, по крайней мере, увижу, что он самый обыкновенный человек.

Стоя там, на улице, чувствовал ли он меня? С наружной стороны дверь словно заиндевела, а у меня внутри надрывается протестующий голос: не отвечай. Кричит: ты забыла — сегодня день, посвященный Матери, когда говорить надо только с ней и ни с кем другим.

Я думаю, он его тоже услышал. Потому что не стал стучать. Он повернулся, мой Американец, еще давая мне шанс. Но едва он сделал один шаг прочь, я открыла дверь.

Просто посмотреть. Так я себя убедила.

Он ничего не сказал. Не спросил. Только радость в его глазах показала мне, что он видит что-то более важное, чем мои морщины.

Что же ты видишь?

Американец, мне потребуется все мое мужество, чтобы спросить тебя об этом когда-нибудь. Однажды, может быть, скоро.

И впервые в его сознании я уловила некое движение, как будто водоросль качнулась где-то на дне, глубоко в толще воды, почти незримо в просоленном полумраке.

Это желание. Я еще не разгадала его. Но поняла только, что оно каким-то образом включает меня.