И показывая, что они тоже все слышали.

Время тянется медленно, но вот встает солнце, сначала оно цвета куркумы, затем рассыпается лучами цвета киновари. На голом дереве снаружи птицы с клювами цвета фенхеля что-то грустно щебечут. Небо давящее, и тучи, черные, стягиваются к центру города, где я недавно побывала. Я подумала о Хароне, о жене Ахуджи, о Гите и ее Хуане. Я протерла полки, аккуратно разложила все по местам, подумала, почему они не приходят. Машины, фырча, проезжают мимо. Какой-то хлопок, какие-то крики, затем сирена «скорой» и, наконец, шум воды из шланга, моющего асфальт. Джагшит, Джагшит, кричу я про себя. Но вспоминаю лицо Мудрейшей, вспоминаю предупреждение и не делаю даже шага к окну.

Но может быть, мне все это только пригрезилось в моих блужданиях сквозь ночь меж тем, чего я желаю, и тем, чего боюсь. Может, просто это обычное утро, вот и грузовик, громыхая, останавливается у двери, и двое рабочих в темно-синей форме с нашитыми у них над карманами белыми полосками, где красным написаны их имена — Рэй и Хосе, стучатся с криком: «Доставка». Или Карма, это черное, как смерть, великое колесо, уже приведено в движение, и его уже не остановить.

Парни в форме спрашивают:

— Куда поставить?

Затем:

— Подпишитесь здесь, говорите по-английски, а?

Вытирают рукавами пот со лба:

— Тяжелая штука, леди. У вас нет какой-нибудь кока-колы или чего-нибудь получше — холодненького пивка?

Я даю им сок манго со льдом и листьями мяты, которая увеличивает ощущение прохлады и помогает сохранять силу на протяжении целого дня. Я кусаю губы от нетерпения, ожидая, когда они помашут мне на прощанье со словами «Gracias» и «Пока» и грузовик тронется, сотрясаясь и дребезжа. Наконец, зеленый огонек мигнул, и я осталась наедине с картонной коробкой из SEARS.

Я начала разрезать веревку, голос внутри торопит: скорее, скорее, но нож не слушается. Мой нож, пятна на котором — словно слезы упрека, выкручивается, норовит выскользнуть из рук. Пару раз я чуть не порезалась.

Тогда, наконец, я отложила его и принялась сама руками вскрывать коробку. Продираюсь сквозь слои мятой бумаги, как сквозь рыхлый снег, вынимаю и откладываю в сторону куски поролона, ломкого, как морская соль. Не знаю, сколько это заняло времени, мое сердце прыгало в груди, как зверь в клетке, пока, наконец, я не вынимаю его, тяжелое, скользкое, и не поворачиваю его так, чтобы оно светилось.

Мое зеркало.

Все специи наблюдают за этим, их глаза как один, их дыхание слилось в один выдох неодобрения, тихий вопрос: зачем?

Ах, если бы я знала. У меня внутри такое ощущение, как будто кто-то ходит по тонкому льду, зная, что в любой момент он может треснуть, но уже не может остановиться.

Вот вопрос, которым я никогда не задавалась на острове: Мудрейшая, почему зеркало — запрещенный предмет, что плохого в том, чтобы посмотреть на себя?

Полуденное солнце вспыхивает в моем зеркале, на мгновение озарив весь магазин таким ослепительным светом, что даже специям пришлось зажмуриться.

Прежде чем они снова открыли свои глаза, я сняла изображение Кришны и повесила зеркало на торчащий гвоздь, бережно набросив на него шаль.

О, зеркало, запретное стекло, поможешь ли ты мне что-то понять о себе?

Но не сегодня. Еще не время.

Почему, Тило, дурочка, зачем же ты тогда купила его?

В тишине этот голос звучит пугающе. Во мне искрой вспыхивает: они говорят? И я чувствую, как будто черный глаз приближается, давя на меня взглядом, полным недоверия.

Но испуг уже забывается в приливе радости, которая наполняет все мое существо. Пусть с насмешкой, пусть с раздражением, но они заговорили со мной опять, мои специи.

Милые специи, вы молчали так долго.

Кто знает, для чего и когда может пригодиться мне зеркало, я отвечаю, голосом светлым, как касание ветра до цветка чертополоха на воде.