— Пожалуйста, садитесь, — говорит она наконец, желая быть вежливой, — вот так неожиданность. Вы выглядите не так, как всегда.

И далее уже не может сдержаться:

— Как вы узнали, где я работаю? Вас кто-то попросил прийти?

Я кивнула.

— Мама?

Когда я отрицательно покачала головой, она спросила:

— Не папа? — ее голос взвился надеждой.

О Гита, моя певчая птичка, как бы я желала сказать «да» и тем самым вырвать шип из твоего сердца. Но я должна снова покачать головой.

Она опускает плечи:

— Да, об этом не стоит и мечтать.

— На самом деле это твой дед.

— Ах, вот кто, — в ее голосе появляется скептицизм. Я почти слышу ее мысли, сочащиеся горьким ядом: «Именно он и настроил всех против меня со своим вздором о хороших девочках и семейной чести. Иначе они бы не вели себя так допотопно. Особенно папа. Если бы он остался в Индии, ничего бы этого…»

— Твой дедушка очень тебя любит, — говорю я, чтобы остановить этот ядовитый поток.

— Любит, как же! — она фыркает, имитируя тошноту. — Он не понимает значения этого слова. Для него это означает полный контроль. Он пытается контролировать и родителей, и меня. А когда у него это не получается, то скулит: «О Раму, отправь меня обратно в Индию, лучше я умру там один».

Она так точно и зло копирует манеру упрямого старика, что меня пробирает. Тем не менее лучше высказанная ненависть, чем застоявшаяся внутри.

— Если бы не эти его средневековые идеи о браках, я не была бы вынуждена таким образом сообщать им о Хуане. Я бы представила его не так резко, они бы сначала узнали его как человека, а не…

Она запнулась.

Я знаю, что мне следовало бы сказать. Мудрейшая твердила нам это тысячу раз:

— Вы приходите в мир со своей судьбой, она дана вам с рождения. Вам не кого за это винить.

Но не такие советы нужны Гите, сейчас все старые истины расходятся с ее песней.

Специи, я знаю, у меня нет права вас просить, но, прошу, направьте меня.

Мои слова уносит горячий песчаный ветер, минуты падают в молчании свинцовыми каплями.

Что я должна делать?

Затем она говорит:

— И зачем он вас послал, скажите на милость?

Она посмотрела на меня, наморщив бровь, как будто бы продолжая тему. Однако ее глаза больше не омрачены ненавистью.

— Да ни за чем, — поспешила я ответить, — просто сказать тебе, что злые слова, подобно жужжанию пчел, часто мешают распознать мед. Просто увидеть тебя, так, чтобы я могла, вернувшись, засвидетельствовать: «Не беспокойтесь, она в порядке».

— Не знаю, не знаю, — она судорожно вздыхает всем телом. — Я пью таблетки каждый вечер и все равно не могу уснуть. Диана уже всерьез забеспокоилась. Она говорит, надо к кому-то обратиться, может быть, сходить к психиатру.

— Диана?

— А, я же не могу поехать жить к Хуану. Не могу из-за мамы и папы. К тому же и для наших с ним отношений это не очень хорошо, я сейчас вся на нервах и все такое. Поэтому я позвонила Диане, она моя лучшая подруга с колледжа, и она сказала, что, конечно, я могу пожить у нее, сколько хочу.

Благодарное чувство ослабило какой-то зажим в моих легких, так что я снова смогла вздохнуть.

— Гита, ты очень разумная девочка.

Она пытается сдержать улыбку, но ясно, что ей приятны эти слова.