Я опьянена этим. Тем, что на какое-то время могу почувствовать себя обыкновенной старой женщиной, которая может щупать ткани, разглядывать ценники, сравнивать цвета, прикладывая материал к моей морщинистой, в пятнах, коже.

Не успела я и глазом моргнуть, как моя тележка наполнилась.

Зеркало. Цветной телевизор, позволяющий мне заглянуть в самое сердце Америки, а значит — и Моего Американца. Набор косметики в косметичке. Духи с ароматом розы, лаванды. Туфли, несколько пар, разных цветов, последние я взяла лакированные — красные, как перец, на шпильках. Одежда, еще одежда: платья, брючные костюмы, свитера, комплект непостижимого американского женского белья. И в довершение всего — ночную рубашку из белого кружева — как капельки росы в паутине.

Тило, ты что, сошла с ума, и для этого ты нарушила правила, переступила границы и вышла в Америку? Ради вот этого?

О, этот голос, едкий, как кислота. Мои щеки вспыхнули от него. Это Мудрейшая, подумала я виновато, потом осознала, что это мой собственный голос. И тем больше стыд от того, что я себе позволяю.

Я бросаю тележку среди полок с красками для волос, захватив только то, что точно мне пригодится. Одежду, в которой пойду к Гите. И зеркало, хотя зачем оно мне, я еще не могу сказать.

Нет, Тило, только не эту вещь — самую опасную из запрещенных.

Но на этот раз я не слушаю.

Вместо этого я смотрю на женщин у кассы: у них темные потёки подмышками, непрокрашенные корни волос. И полное отсутствие интереса: их взгляд так же автоматически сканирует твое лицо, как красный электрический луч кассового аппарата — те предметы, которые ты проносишь.

В голове у них мечты о норковых шубах, о том, что возлюбленные школьных времен возвратятся к ним уже навсегда, о вечеринке на борту прогулочной яхты, направляющейся в Акапулько. Их рты еще проговаривают:

— Наличными или по карточке?

— С доставкой доплата двадцать долларов.

— Спасибо за покупку!

А они уже забыли меня.

Потому что в мыслях они уже крутят Колесо Удачи, сами неотразимые, как Ванна в своем блестящем мини-платье, и даже еще стройнее.

Какая свобода мысли. Как я завидую им.

В общественном туалете, где пахнет спиртом, я натягиваю на себя не стоящие описания штаны, застегиваю свое неописуемое коричневое пальто почти что до пола. Завязываю на себе крепкие коричневые ботинки, беру в руку коричневый зонтик. Переодетая — я и не я — вся в коричневом, только прежние молодые глаза и притом, к удивлению, жесткие, как джут, пряди седых волос. Она неуверенно улыбнулась, и морщины разгладились. Она расслабила мышцы, и вся обманная одежда, сделанная с помощью афима, воли и магии, спала с нее, рассеявшись в дым, клубы которого стекли с ее рукавов и сложились в какой-то невыразительный знак.

На какое-то мгновение она даже подумала, что это специя посылает ей предупреждение.

— Спасибо, — поблагодарила женщина и, впрочем, не удивилась, когда никакого ответа не последовало. Она положила в карман пальто квитанцию на доставку зеркала в ее магазин. На секунду мелькнуло видение: ледяная на ощупь рама зеркала, поверхность отсвечивает серебром, и тот яркий миг, когда она… Но она прогоняет образы прочь. Гита ждет, и ее дедушка тоже. Она бережно поднимает свой сверток, который несла от порога своего магазина. Она так задумалась о том, что ей делать дальше, что даже не заметила, как стеклянные челюсти дверей сами собой разошлись, выпуская ее не волю.

На улице, на автобусной остановке, с другими затянутыми в коричневое, белое, черное фигурами, она встанет в очередь, поразится тому, что никто даже не поднимает глаз на нее, такую подозрительно новую для мира Америки. Она в приятном изумлении пощупает воротник пальто, которое сработало даже лучше чем плащ-невидимка.