Дверь ее комнаты взломали в присутствии дворничихи. Зинаида лежала на неразобранной кровати с аккуратно перерезанным горлом. Опасная бритва фирмы «Золлинген» с пляшущими человечками на матовом лезвии была положена на грудь.

— А кровь где? — наивно спросил кто-то из оперативников.

— Чисто сработано… — тихо сказал Барабанов. — Я пойду опрошу жильцов, только к нулю это…

— К нулю, — кивнул Егор Елисеевич. — Обходят нас, и на прямой и на поворотах обходят…

Когда вернулись в МУР, дежурный доложил:

— Ограблен пакгауз Ярославского вокзала. Сто пудов продовольствия…

— Картошка, брюква, репа? — ровным голосом спросил Егор Елисеевич. Нервы у него начали сдавать. — Что взято? Ну?

— Сахар, мясные консервы, пшеничная мука, — смутился дежурный. — На месте происшествия добыта улика: обрывок конверта с печатью лианозовской почты. На место выехала опергруппа. Старший — Еремин.

Егор Елисеевич обреченно посмотрел на Барабанова, сказал безразличным голосом:

— Они умнее нас, Петя… Ты иди, отдохни. Через час соберемся, поговорим.

В Лианозово поехали далеко за полдень — шофер сменного автомобиля со странной фамилией Гришута никак не мог починить чихающий движок.

— Доедем? — засомневался Барабанов. — Может, на извозчиках?

— На лихачах! — обозлился Егор Елисеевич. — С песнями! И так обыватель про нас Бог весть что плетет! Ничего, не край земли.

Всю дорогу молчали. Когда Дмитровское шоссе сменилось пыльным проселком и по сторонам неторопливо побежали деревенские избы и неказистые дачи — место было не слишком завидным, — Барабанов спросил:

— Когда хороним?

— Завтра, — не поворачивая головы, отозвался Егор Елисеевич. — А что?

— А то, что я по-прежнему настаиваю на раздельных похоронах, — твердо сказал Барабанов. — Дорохова — как героя. Кузькина — на манер самоубийцы, за оградой…

Егор Елисеевич повернулся, сощурил глаза:

— Кто еще так думает?

— А чего… — отозвался кто-то сзади. — Петька прав.

— А коли так — ответьте мне: какой именно героический поступок совершил Дорохов и какое предательство — Кузькин? Давай, Барабанов, формулируй… Спиноза.

— Про Кузькина я говорил… Он стоял на коленях перед бандитами и вымаливал пощаду. Тогда как Дорохов…

— Тогда как Дорохов в вечном своем высокомерии отринул Кузькина, решил действовать один и попался, как кур в ощип! — сдерживая подступившую ярость, просипел Егор Елисеевич.

— Вы же сами… Сами сказали про… памятник, золотые буквы! — оскорбленно выкрикнул Барабанов.

— А ты хотел, чтобы я в публичном месте, на кладбище, начал перебирать наше грязное белье? — взорвался Егор Елисеевич. — Нет! Запомните все: и Дорохов, и Кузькин — равны перед смертью! А наша задача — извлечь из их гибели урок! Гришута! — Егор Елисеевич постучал по козырьку, который прикрывал кабину шофера. — Рули к милиции.

Лианозово словно вымерло, полуденное солнце серебрило пыль на поблекшей листве. Она так и не успела набрать цвет — дожди не шли третью неделю подряд. У крыльца милиции — это была чья-то брошенная дача, — встретил Еремин, молодой человек, подчеркнуто чекистского вида: в кожаной куртке, с маузером — раскладкой через плечо.