|
Я вышел прогуляться. - Прогуляться? - недоверчиво протянул Стеттон. - Конечно. Это же самое лучшее время дня. - Да - для сна. Однако я нахожу этот предмет разговора утомительным. А что насчет нашего друга Дюшесне? Он все еще стремится причинить тебе неприятности? - Нет, с тех пор как имел маленький разговор с принцем, - ответил Науманн, пожимая плечами. Он стоял перед зеркалом, застегивая жилет. - Об этом можешь не беспокоиться, все улажено. - Похороны Шаво завтра утром. - Да? Ты собираешься? - Еще не решил. Не пойму, должен я идти или нет. Стеттон встал с кресла, подошел к столу и, выбросив окурок в пепельницу, достал из коробки следующую сигарету. - Эй! - вдруг воскликнул он. - Что это? Устраиваешь холостяцкий чай? Науманн повернулся и увидел, что друг с любопытством взирает на коробку с абрикосовыми тартинками. - А... это, - ответил он несколько сконфуженно, - ну... это что-то вроде подарка. - И сотворен он, как я предполагаю, специально для твоего потребления чьими-то прекрасными ручками, не так ли? Кто эта леди? - Мадемуазель Жанвур, - ответил Науманн. - Но, знаешь ли, это совсем не твое дело. - Какого лешего? - Стеттон смотрел на него с удивлением. - Виви, а? Предположим, я возьму вот эту. - Предположим, не возьмешь, - возразил Науманн и выхватил коробку. Стеттон пожал плечами и вернулся в свое мягкое кресло: - Ладно, ешь сам свои тартинки, я потребляю их сотнями, и после короткой паузы продолжил с ухмылкой: - Клянусь Юпитером, я знаю, в чем дело. Знаю, почему ты так осторожничаешь с ними. Ты осел, Науманн. - О чем ты? - О тебе. О тебе и твоем богатом воображении. Впрочем, тебя можно понять. Осторожность не бывает излишней. Ты совершенно прав. Поскольку тартинки прибыли из дома номер 341, они могут быть отравлены. Тон у него был жутко саркастический. Когда Науманн, взяв одну из тартинок, поднес ее ко рту, Стеттон вскричал в притворном ужасе: - Ох, смотри... она убьет тебя. - Не дури, - сухо ответил Науманн, но рука его застыла на полпути ко рту, совсем как после стука Стеттона в дверь. Одно мгновение он молча смотрел на друга, потом медленно вернул тартинку в коробку и поставил ее на полку платяного шкафа. Стеттон весело рассмеялся. - Ей-богу, ты поверил! - воскликнул он. - Пусть меня повесят, если этот человек действительно не поверил! Науманн оставил это восклицание без ответа. Он остался стоять возле открытой дверцы гардероба, глядя на гостя с таким видом, будто обнаружил, что ему есть о чем подумать. Он стоял так целую минуту. Стеттон, продолжавший ликовать, восклицать и вообще всячески веселиться, наконец спросил его: - Послушай, неужели ты всерьез поверил в такую возможность? Не будь ослом, я же пошутил. - Может быть, это и не шутка, - медленно ответил Науманн. - Ты не понимаешь, поскольку не знаешь всех обстоятельств. Он еще постоял в задумчивости, потом вдруг взял розовый конверт, достал из него записку и, протягивая ее Стеттону, спросил: Тебе не случалось видеть почерк мадемуазель Жанвур? Стеттон взял записку и прочел ее, продолжая ухмыляться. |
