– ?!

Моррис был так ошарашен, что даже не сообразил рассердиться.

– Он приехал очень рано, даже застал ночную смену, и с ходу всех рассчитал. Сенегальцы уже собрали свои пожитки и уехали.

– Но какого черта?

– Я полагаю, там случился какой-то инцидент. Нечто такое, что… э-э, длилось уже определенное время. Но мне никто не желает ничего объяснить.

– Бога ради… а что – что я скажу… – На полминуты он потерял дар речи, пугая пешеходов на переходе у больницы.

Наконец Форбс произнес:

– Aequam memento rebus in arduis…

Но Моррис не собирался слушать его поганую латынь.

– Дайте же сообразить! – рявкнул он в трубку.

– Простите, голубчик, я…

– Скажете им, – оборвал Моррис, – чтобы ни в коем случае не разбредались до моего приезда. Там разберемся. Бобо не может выбрасывать на улицу людей без моего ведома. Я член семьи!

* * *

Шоссе петляло по холмам, на одном из которых приютилась маленькая коммуна Квинцано – кучка домишек с оштукатуренными стенами, казавшимися еще белей в стылом утреннем свете. Моррис пересек центральную площадь, изуродованную военным мемориалом времен строительного бума пятидесятых. Стела, сильно попорченная непогодой, представляла стилизованную скульптуру неизвестного солдата в миг его геройской гибели. Толковый диктатор, желающий добра своим подданным и наделенный тонким вкусом (как Моррис, например), немедля распорядился бы убрать этого монстра с глаз долой, дабы ничто не нарушало извечной прелести Италии. Без пяти минут, подумал Моррис.

На мгновение он подивился своей способности походя выдавать подобные ценные мысли в столь драматичных обстоятельствах, и тут же обнаружил, что узкая дорога наверх к дому Тревизанов перекрыта фургоном, откуда выгружали дрова в подвал соседней развалюхи. Он посигналил, но тут же об этом пожалел. Глупо сейчас привлекать к себе внимание. Хоть он ничего дурного и не совершал, но чувствовал себя опасным преступником, идущим на дело. Моррис сокрушенно покачал головой: на одних нервах далеко не уедешь. Он опять размеренно погудел. Из подвальной отдушины высунулся сивый мужик – а как же! – и небрежно передернул плечами, что привело Морриса в бешенство.

– Porti pazienza, signore! Чуточку терпения, – старый хрен потряс растопыренной пятерней с пальцами-сосисками, показывая, сколько именно минут осталось ждать.

Моррис резко развернул машину, оставил ее на площади и пешком направился к дому.

Идти пришлось метров двести-триста по крутому подъему. Пар – густыми клубами вылетал изо рта в ледяной зимний воздух. Но Моррис шагал легко, его переполняла энергия. Быть может, прогулка пойдет на пользу, приведет его в норму. Приятно было чувствовать, как морозный воздух – проникает в легкие, разрумянившиеся щеки встречали холод во всеоружии. В такие моменты – нет-нет, на лающего пса внимания не стоит обращать – радуешься, что не пристрастился к табаку и алкоголю. Он вежливо поздоровался с женщиной, чистившей умывальник на улице. У Паолы бы уже началась одышка. Да и папочка точно бы сломался, невзирая на все свои замашки супермена, из-за которых Моррису приходилось терпеть уик-энды на пляже.

Взбираясь по все круче уходившей вверх дороге, Моррис не в первый раз подумал, что у отца и жены немало общего: оба, казалось, поставили себе задачу дразнить и задевать его. А вот Массимина, в свою очередь, напоминала мать: та, наоборот, всегда его успокаивала. Хотя, наверное, самое главное различие в том, что первые двое были живы, а милая мама и Мими – мертвы. Совершенно мертвы.

Как и синьора Тревизан.

Тяжелые кованые ворота перегораживали дорогу на извилине.