– Chi e? – спросила сиделка по домофону.

Могла бы и догадаться, что после смерти старухи вся семья слетится засвидетельствовать скорбь, и просто открыть дверь без лишних вопросов, подумал Моррис. Эти инстинктивные предосторожности итальянцев всегда удивляли и раздражали его. Он тут же вспомнил новость Форбса, которая на какое-то время улетучилась из памяти. Моментально помрачнев, Моррис погрузился в досаду, даже тревогу; от спокойной уверенности, которую он так ценил в себе, не осталось и следа. Что, если по завещанию все отходит Антонелле, коль скоро старая синьора так и не приняла его в семью? Может, именно поэтому Бобо, предчувствуя смерть старухи, так нагло выставил его парней? Может, сам Моррис теперь окажется без всяких источников дохода, без гроша за душой, с никудышной распустехой-женой на шее?

– Sono Morris. – Все другие, насколько он знал, не нуждались в представлении.

Ворота отворились со звоном и скрежетом – откованы они были не позже восемнадцатого века, но управлялись дистанционным гидравлическим приводом. Подобные мелочи стоило замечать. Моррис проскользнул внутрь и сосредоточился на простом удовольствии, с которым шагал по тщательно отполированным каменным плитам.

Сиделка была миниатюрной, чернявой, и наверняка хорошо постаралась, убирая пушок с верхней губы. Скорей всего, с Сардинии, подумал Моррис. Маленькие руки закрыли за ним дверь на цепочку, что было совершенно необязательно. В мятой больничной униформе девушка выглядела усталой и пленительно хрупкой, эту хрупкость только подчеркивал несоразмерно большой бюст.

– Около семи часов, – рассказывала сиделка тем временем. – По крайней мере, в это время я обнаружила… А перед тем прилегла на часок – ночь была тяжелая.

– Не сомневаюсь, – поддакнул Моррис. К медсестрам он относился с уважением за их практичность и скромную деловитость. – Но может быть, вам стоило бы позвонить раньше?

– Я не хотела никого будить.

Направляясь к лестнице через холл, Моррис глубоко вдохнул чуть затхлый запах полированного дерева и камня; душок восхитительно чопорного провинциального консерватизма, так потрясший его душу два года назад, когда он впервые вошел в этот дом: сработанная на века мебель, фотографии в потемневших серебряных рамках, огромный камин, а за портьерами – балюстрада из туфа, обрамленная темным плющом. Вся эта старина восхищала своей театральностью. Здесь нужно разыгрывать мелодрамы, соблюдать условности, вести себя предсказуемо, и, подобно актерам, без всякой ответственности: финал – предначертан заранее. Моррис положил руку на перила красного дерева. К ним прикасались бесплотные персты белых привидений, бродивших по каменным ступеням. Бельведер, промелькнувший за окошком, когда они свернули за угол, служил местом романтических свиданий, в маленьком бюро в старой спальне Паолы наверняка имелся потайной ящик, где синьора или синьорина держали изящный дамский пистолет или завещание. Вдруг пришла в голову идея, что если Бобо, типичный яппи, вполне удовлетворен своим двухквартирным домом в стиле глянцевых журналов, они с Паолой переедут жить сюда. Кваме можно сделать мажордомом. Вот это мысль! Здесь все дышало традициями; именно в таком месте Моррис хотел бы растить своих детей.

Маленькая медсестра толкнула дверь. Моррис вошел за ней, взглянул на усопшую и испустил громкий, подчеркнуто тяжкий вздох, который, судя по всему, произвел должное впечатление на девушку.