– Почему?

Моррис понимал, что никаких объяснений Антонелла, конечно, не ждет – для нее это был скорее способ перейти от слез к тихой печали. Но чтобы хоть отчасти вернуть самоуважение, потерянное, когда его застукали за поиском ключей от сейфа над неостывшим телом главы рода, искренне ответил:

– Потому что мне казалось, нечестно отнимать у меня человека, который был мне дороже всех и воспитал во мне все самое лучшее. – И прибавил еще более неосторожно, дрогнувшим голосом: – Так же было, когда умерла Массимина.

Антонелла подняла глаза. В ее взгляде промелькнуло понимание.

– Sei molto dolce, Morrees, – тихо сказала она. – Ты очень добр. Я так рада, что ты пришел. Бобо сказал, что пока не сможет, у него какие-то проблемы в офисе, но, по-моему, он неправ. Мне было страшно идти сюда одной. – Она вытерла слезы. – Ты поднимешься со мной?

Взяв ее под руку на лестнице, Моррис снова почувствовал запах духов, как напоминание о прежней любви. Словно Мими дышала ему в затылок. – Нежность переполняла его, но обострившийся разум не давал забывать о главном.

– Думаю, Бобо надо поскорей связаться с нотариусом насчет завещания и всего прочего.

– Завещания?

– Я о фирме, – солгал Моррис. – Кажется, по закону мы обязаны зарегистрировать смену владельца в определенный срок.

– Завещание? – переспросила Антонелла. Она судорожно сжала руку Морриса, очутившись у дверей спальни. – Не беспокойся, оно у Бобо. Он разберется со всеми делами.

– Bene, – подытожил Моррис, разъяренный до отчаяния.

Почему Паола ничего не знала? Какая беспечность, с ума сойти! И как может ее добрая, чуткая сестра быть так слепа, чтобы не видеть махинаций бессердечного, подлого мужа! Это непростительно! Равно как и то, что его мать вышла за отца. Что хорошего могло из этого получиться? Только такой вот жалкий неудачник. Хотелось грохнуть об пол гипсовую мадонну, стоявшую на подоконнике на лестничной площадке. Идиотский образ фальшивого смирения. А правда в том, что Бобо, без сомнения, заграбастает себе все!

– Grazie, – шепотом поблагодарила Антонелла. Непроизвольно сжавшиеся пальцы Морриса она сочла участливым откликом на свою нервную дрожь. – Grazie, Morrees…

Плюнув на самоуважение, Моррис спросил напрямик:

– Я полагаю, все делится поровну между обеими дочерями?

Но Антонелла при мысли о том, что ей предстояло увидеть, вновь расплакалась. Моррис взялся за дверную ручку и повторил, как автомат:

– Полагаю, все будет разделено поровну, vero?

Антонелла непонимающе смотрела сквозь слезы. Ей, казалось, трудно было не только понять, о чем речь, но даже сосредоточить взгляд.

– Поровну? Ma si! – наконец выговорила она. – Si, certo. Разумеется, мама никогда не выделяла ни одну из нас. – Отвернувшись, она разрыдалась в голос.

Дверь распахнулась, они вошли и увидели омерзительный профиль с нелепо торчавшим носом, словно его вытянули клещами из бледных провалов щек, и по-прежнему зиявшим ртом. Зрелище было зловещим и жалким одновременно.

– Mamma! – вскрикнула Антонелла и припала к рукам покойницы. – O Mamma, cara!

Сиделка деликатно отвернулась. Моррис утешал невестку нежными словами и деликатными прикосновениями, пребывая на верху блаженства.

* * *

Глава четырнадцатая

Спускаясь к площади, Моррис чуть не расцеловал старого крестьянина, все еще выгружавшего дрова в свой подвал. Ах, это синее, как на веджвудском фарфоре, небо с безупречно четкими линиями холмов и звонниц на горизонте, отливающая серебром зелень олив и домики в пастельно-розовой штукатурке! Эти красные черепичные крыши и древние римские стены, небрежно разбросанные в пространстве! Он остановился и глубоко вздохнул.