|
Во дворе ниже уровня дороги женщина в платке усердно подметала веником мощеную тропинку, а кругом с кудахтаньем копошились в мусоре куры. «Buon giorno!» – крикнул ей Моррис. «Добрый день!» – повторил он дряхлому деду в войлочной шляпе, который ковылял с палочкой вверх по склону, упрямо сжимая в морщинистых губах давно потухшую сигарку. Бодро, несмотря на свою цепь, залаял пес; звонко прогудел автобус на площади, возвещая о прибытии. Внезапный шум спугнул стаю воробьев с переплетенных ветвей хурмы. Оранжевые плоды свисали, покачиваясь, на фоне глянцевито-черной коры. Затем воздух наполнился терпким запахом дровяного дыма. Воистину, подумал Моррис, Господь пребудет в Своем раю, и все в мире идет как надо.
Сказать точнее, в раю пребывал Моррис. Или он сам и был богом? Казалось, он – часть окружающего мира, и все это было в нем: ароматный дымок и здоровые неулыбчивые лица крестьян, и зимние узоры виноградной лозы, и дороги в колдобинах. Он вбирал мир, и мир принимал его в себя. Он отдавался без остатка, переполнялся через край и вливался в каждый предмет. Теперь он разбогател, а потому может быть счастливым и щедрым – законным наследником всего сущего. – Мими? – едва усевшись в машину, он поднял трубку и набрал ее номер. 321 – круги ада в обратном порядке, 789 – неспешный, прозаичный подъем из чистилища, и, наконец, последний ноль – мистический символ совершенства, корона, ускользающая от недостойных: венец души, попавшей в рай. Но также и символ поцелуя, форма ее нежных губ, образующих идеальную окружность. – Мими, – быстро заговорил он, – нет-нет, прости, я буду очень краток. Я только хотел поблагодарить тебя. Я знаю, ты мне помогла. Знаю, что этим наследством обязан тебе – оно твое. Клянусь, эти деньги, твои деньги, пойдут на то, чтобы сделать людей счастливее. Я понимаю, это знак от тебя, что я должен оставаться с Паолой и руководить фирмой, чтобы наставить их на путь истинный. Спасибо тебе, Мими, спасибо. Откинувшись на сиденье, обтянутом белой кожей, Моррис снисходительно улыбнулся компании юнцов, шумно обсуждавших новости в спортивной газете за столиками уличного кафе, опустил стекло, чтобы проветрить салон, затем снова набрал номер, на этот раз с кодом Англии. – Папа? Да, папа, это я. Тут возникала проблема: старый хрыч наверняка захочет ответить. А лучше бы он помалкивал, просто принял звонок сына как свершившийся факт. – Это я, Моррис! В трубке послышался сдавленный стон: – Боже, сколько сейчас времени? Ты соображаешь, который час, на хрен? Моррис и забыл про разницу во времени. Да, ведь там еще только полдевятого. Он сокрушенно объяснил: – Прости, пап, я думал, ты рано встаешь. Хотел тебя застать, пока ты не упорхнул куда-нибудь. Последовала долгая и, по расценкам мобильной связи, весьма дорогостоящая пауза. – Да нет, в бога душу, просто, знаешь ли, херово срываться с похмелья. Ах, мать твою, как славно посидели-то! В страдальческих охах Моррису послышался намек: я, мол, и на пенсии еще живу на всю катушку, как тебе, молодому тюфяку, не снилось. Прежде эти приступы бестолковой бравады раздражали и унижали его, но новый, зрелый Моррис счел ее даже трогательной. Будто это верный пес развилялся хвостом от гордости, что приволок палку, которую хозяин забросил в лужу. – Папа, – кротко сказал он. – Я всего лишь хотел сообщить, что скоро мы с Паолой переедем в новый… хм, гораздо более просторный дом, так что если захочешь навестить нас, скажем, через месяц-полтора, мы будем очень рады. Да, трудненько будет старому мистеру Д. по-прежнему считать сына никудышным, потягивая виски на увитой глициниями веранде в фамильном замке Тревизанов. – И еще, – отчего-то всегда, обращаясь к отцу, Моррис форсировал аристократический тон, словно старался сгладить природный дефект, – если тебе вдруг станет не хватать пенсии, не стесняйся обращаться к нам. |
