В это время Шумахер открыл рот и даже произвел какой-то звук, но Брюс продолжил размышлять вслух, и он поднял вверх указательный палец и приложил к своим губам, одновременно покачав головой, так, что его высокий парик колыхнулся. Брюс тем временем повернулся к нему и вопросительно приподнял брови.

— Его высочество предложил селитряницы, — выпалил Шумахер, видя, что на него, наконец-то, обратили внимание.

— Селитряницы — это хорошо, но все равно нужно место, где будут скапливаться и осаживаться… хм… — похоже, Брюс был настолько деликатен, что при Великом князе не мог назвать дерьмо дерьмом. — Необходимо где-то собирать твердые отходы, — наконец, нашел он нужное определение.

— Да что тут думать, отстойник под землей, с системой дренажей, чтобы, как бы вы сказали, жидкие отходы частично уходили в саму землю, — я пожал плечами. Вообще не видел во всем этом проблемы. — А когда накопится достаточное количество для того, чтобы поставить селитряницу, можно все выгрести за раз. Тем более, что кавалерийский корпус будет оснащен конюшнями, в которых тоже навоза полно и который тоже надо куда-то девать.

— Ваши слова не лишены логики, ваше высочество, — Брюс поклонился. — Я, наверное, взялся бы за то, чтобы составить подробный план и проследить за строительством, вот только мое назначение никак не позволит мне задержаться в Петербурге дольше, чем на пару недель. К тому же, нужно решить из чего будут все-таки сделаны трубы? — я не знаю, пока не думал над этим и ответить графу не могу. Медь? Когда я начинал думать о меди, то меня сразу же начинала душить здоровенная жаба. Жирно слишком будет, медные трубы под канализацию пускать. У меня там где-то Ломоносов в порядок свой труд по металлургии приводит. Может быть, найдет более приемлемое решение.

— Если вы действительно согласны взяться за столь новое дело, то я с превеликим удовольствием отпишу генералу Кейту просьбу позволить вам задержаться в Петербурге. Да и ее величество поставлю в известность, — я внимательно наблюдал за Брюсом. Тот не выказал особой радости от появившейся перспективы, но и особо расстроенным тоже не выглядел. Скорее он был доволен подобным решением своей судьбы, потому что это позволяло ему заняться действительно интересным делом, которое его дюже заинтересовало. — Сколько вам понадобится времени, чтобы составить хотя бы предварительный план того, как все будет выглядеть?

— Полагаю десять дней на предварительные наброски будет достаточно. Вот только, чтобы составить окончательный план и сделать хорошие чертежи… не знаю, несколько месяцев — это точно, — прикинув масштаб предстоящих работ ответил Брюс.

— Ну что же, на меньшее я и не рассчитывал, — я кивнул и повернулся к Шумахеру. — Ну вот, Иван Данилович, теперь, когда Александру Романовичу точно известно, зачем вы столь настойчиво пытались его сюда увлечь, он готов приступить к осмотру дворца и обдумыванию различных решений и не будет праздно шататься вокруг, пытаясь из ваших пространных разглагольствований прийти к правильным выводам. Здесь, конечно, есть на что посмотреть, это воистину чудесное место, вот только лучше это делать тогда, когда все будет отремонтировано и приведено в надлежащий вид, который превратит Ораниенбаум в истинную жемчужину Петербурга. Так что займитесь уже наконец делом, а через неделю жду вас с докладом и наброском нашей будущей Клоаки. Сейчас же я вынужден откланяться, чтобы не отвлекать вас от важных дел. — Не дав ни Шумахеру, ни Брюсу хоть как-то отреагировать на мои слова, я развернулся и, подхватив коня под уздцы, направился вниз по выщербленной лестнице к ожидающему меня Федотову. Судя по его скучающем виду никого, кто посмел бы нарушить мой разговор на горизонте не наблюдалось, и денщик отчаянно скучал, выполняя мое поручение.