— Куда теперь? — спросил он, как только я подошел поближе.

— Домой, — я вздохнул. — Не думаю, что в других местах мы увидим суету начавшегося строительства. Все равно чертежи еще ни у кого не готовы. Но хоть делают вид, что работают и то хлеб.

Меня прервал стук копыт, раздавшийся неподалеку. Мы с Федотовым переглянулись, а на его лице появилась досада. Вот что мешало всаднику появиться на десять минут раньше? Тогда Васька бы с удовольствием выполнил мою волю. Всадник появился из-за поворота и остановился с трудом удерживая разгоряченного коня. Оглядевшись по сторонам и увидев нас, он повернул коня в нашу сторону и поехал, теперь куда медленнее, не переходя даже на рысь. Я присматривался до звездочек в глазах, но широкополая шляпа закрывала лицо и понять, кто именно к нам сейчас подъезжает, было пока невозможно. Приблизившись на достаточное расстояние, Федотов даже напрягся и выдвинул своего жеребца вперед, чтобы прикрыть меня от возможного нападения, всадник остановился и, сняв шляпу умудрился поклониться, не слезая с седла.

— Ваше высочество, я уже и не надеялся вас найти, хотя во дворце мне сказали, что вы вроде бы направились именно сюда, — я наконец-то узнал его, это был польский лекарь Давид Флемм, который притащился за мной в Петербург в неуемной жажде познания. Точнее, он не за мной отправился сюда, а за моим вымышленным доктором, которого я «оставил» в Гольштинии, вот только до самого доктора ему добраться не удалось, и он решил попробовать вызнать у меня секреты старика, ну а вдруг, как говорится. Кстати, только сейчас, глядя на Флемма, я отметил то, на что не обратил внимания в то время, когда он только-только приехал. Флемм тогда сказал, что его не пустили в Киль. А не являлось ли это сообщение своеобразным намеком на то, что в герцогстве что-то затевается? Но, теперь уже сложно судить, даже, если и являлось, поезд давно ушел.

— Господин Флемм, и что же случилось такого грандиозного, что вы кинулись меня искать? — я разглядывал его, отмечая про себя, что он немного поправился и загорел. Деревня, в которой он вынужден пребывать длительное время, явно пошла ему на пользу, а вот тюрьма никак не отразилась на самочувствии.

— Я приехал, чтобы просить у вашего высочества разрешение опубликовать результаты моего исследования черной смерти в научном сообществе, — выпалил он, а я несколько раз моргнул, скрывая облегчение.

— Я так понимаю, все получилось, и теперь вы хотите поделиться радостной новостью с миром? — я не удержался и усмехнулся, намекая на то, что Флемм в своем совершенно нормальном желании прославиться уже и забыл про то, что использовать коровью оспу для нового метода вариоляции, ему как раз и подсказал тот самый выдуманный мою старикашка. Мой невидимый друг, на которого я могу свалить любое «откровение», не выглядя при этом полным придурком, а всего лишь любознательным подростком с очень буйной фантазией, каким, кстати, герцог еще до меня считался.

— Да, ваше высочество, и это так странно, так… — он замолчал, не находя слов. — Но в ту тюрьму, в которой я получил высочайшее дозволение проверять эту теорию на приговоренных к смертной казни заключенных, пришла черная смерть. Погибли все, кто не подвергся моей животной вариоляции, включая охрану. А комендант выжил, но его лицо сейчас сильно обезображено. Я и те двадцать заключенных, которых я отобрал, выжили. Пятеро вообще не заболели, а мы болели не то чтобы совсем легко, но скорее это напоминало инфлюэнцею, а не оспу, и это истинное чудо, ваше высочество. Вот, смотрите, это единственные следы, что остались в итоге у меня, — и он показал мне свой лоб, на котором обнаружилось с пяток округлых небольших шрамов.