|
Думал, может, стоило выслушать девчонку, вдруг смог бы помочь? Когда заболели родители, он все бы отдал, чтобы их вылечить. Да и отдал – Яга дала зелье в обмен на службу, он выполнил уговор. Хотя сейчас червь сомнения ранил все сильнее – а было ли зелье, был ли у родителей шанс спастись. Раньше он не допускал даже мысли. Сейчас думал об этом почти постоянно. И раздражение на Ягу росло с каждым днем. Раздражение и злость, подпитанные недоверием.
Лесьяр уже приподнялся на локте и спустил ноги на пол, готовый выслушать княжну и хотя бы попробовать найти подходящее средство. Но входная дверь открылась, скрипнули половицы на крыльце и девушка легко сбежала по ступеням.
«Ну, выходит, не судьба», – вздохнул с облегчением и встал. Одернув занавеску, придирчиво осмотрел опустевший дом. Сразу заметив оставленный на столе кошель с деньгами. «Еще и монеты свои забыла», – подумал разочарованно. Надо прибрать, авось свидятся, так вернет – ему чужого не надо.
День пролетел в суете – сперва собирал Малюту на ярмарку, собрал ему заготовленные на Золотых жилах снадобья, велел повысить цену вдвое. А на последние склянки – так и вовсе втрое. Сам снова идти отказался – все еще опасался, чего задумали мары кладбищенские, зачем слух пустили о нем. Да и со Званко не желал встречаться, все же знал старый знакомый больше того, что положено, а княжеский статус иной раз и язык не к месту развязывает.
От того, снарядив домового и проводив его до поворотного камня, он вернулся к дому, уселся на крыльце. Мысли то и дело возвращались к Неждане. От воспоминания о встревоженном взгляде девушке, трогательной наивности, свербело под сердцем. В доме копошилась в клетке мара, Лесьяр пару раз гаркнул с крыльца – уж больно не хотелось возвращаться в дом, но плененная тварь никак не успокаивалась, гоготала и все твердила о рождении какой-то жницы.
– Чего? – аптекарь поморщился, услышав.
Мара сразу притихла, обвила пальцами прутья решетки:
– Жница ложью рождена, вечно голодна́ она, нет спасения в пути, если клятва на крови, – прохрипела и, растянув тонкие губы в улыбке, часто задышала, изображая сдержанный, язвительный смех.
От этого смеха у Лесьяра побежала мурашки по спине, он уж собрался бежать за Малютой, но тот сам показался на тропинке, ведшей к дому – здоровый и вполне довольный собой и сегодняшней торговлей. Аптекарь выпрямился, медленно выдохнул, рассматривая, как слуга идет, напевая под нос песенку и сбивая прутиком лохматые головки одуванчиков. Не обращая внимание на бормотание мары, он вышел на крыльцо:
– Все хорошо прошло?
Малюта озадаченно округлил глаза:
– Знатно… Три выручи тебе принес, хозяин! Бабоньки, как и говорил ты, все смели. Я рискнул двойную цену к полудню поставить, а четверную уж опосля́… Так я и то думаю, что все ж продешевил, надо было пятерную ставить…
И широко улыбнулся.
Лесьяр хмыкнул:
– Ты завтра не забудь раскрыть, кто твой хозяин… Не то на этих барышах и останемся…
Он вернулся в дом, сел за стол.
– Давай, показывай, что наработано.
Малюта, поставив пустую корзинку на лавку, достал кошель, положил на стол. Вытянул из-за пазухи второй кошель, тоже плотно набитый монетами. |