— Ну разве это хорошо? Набивать карманы гяуров нашими деньгами?

— Хорошо ли, плохо — набивает, и все тут! Тебе-то что?

— Удивительно все-таки…

— Чему же тут удивляться? Ведь он не зарабатывает деньги своим горбом, как мы с тобой. А что легко достается, легко и тратится. А вы работайте, Мемед, Хасан, Али, Айше, Фатьма…

Сухощавый извозчик, развозивший по пансионам женщин с клиентами, сказал:

— Как — то заходит этот тип в бар…

— Кто? Залоглу?

— Ну да! А то кто же? Садится он, это, за столик…

— И, должно, так же разодет?

— Точно! Сапоги, штиблеты, на голове береты… Сидит, пыжится, а гарсоны его не замечают. Он стучит вилкой по тарелке, гарсоны опять не обращают внимания. Тогда он разгорячился, кричит: «Эй, вы!» А те — ноль внимания. Ух, как он вспыхнул: «Нечестивцы, не видите, что ли, кто сидит!» Хватает со стола тарелки и — бац, бац! — об пол. Да только тарелки, эфенди, скок, скок по полу, да не бьются…

— Все правда, а вот тут приврал! — весело зашевелилась кофейня.

— Ишь, черномазый… Не бьются, значит, и все тут?

— Какое там! Не только не бьются, а каждая тарелка подпрыгнула: «хоп» — и опять на стол!

Снова раздался взрыв смеха.

VI

Залоглу вышел из цирюльни Решида около девяти часов. Солнце было уже высоко, и его жаркие лучи приятно грели спину, успокаивали. Залоглу мечтал только об одном — добраться до постоялого двора, где он ночевал, когда бывал в городе, броситься в постель и спать.

Залоглу так и не решился посвятить Решида в свои планы. И не потому, что стеснялся или боялся. Просто он не знал, как отнесется к этому дядя. Музафер-бей не возражал против женитьбы племянника, но при этом безусловно имелась в виду «девушка из благородной семьи, честная и порядочная», а Гюллю была «фабричной девчонкой, которые растут среди мужчин и чего только не набираются».

Залоглу вошел в свою комнату и повалился на кровать. Он видел ее стройные ноги, мелькнувшие, когда Хамза сорвал с нее одеяло.

Залоглу сладко потянулся, но тут же помрачнел.

Дядя, дядя! Ну и выбирай себе благородную да порядочную, а в чужую жизнь не вмешивайся!

А что если и вправду попробовать повлиять на него через Ясина-ага? Если Ясин-ага захочет, он всегда убедит дядю. Ясин-ага пользуется у дяди безграничным доверием. И не только дядя, сам дед при жизни жаловал Ясина-ага.

В свои семьдесят пять лет Ясин-ага обладал богатырской силой, был напорист и не знал страха. Он мог, поймав змею, хладнокровно обвить ее вокруг руки, мог без страха выйти навстречу пуле. Во время волнений, когда четники схватили деда и, безжалостно избив, собирались бросить в реку, Ясин-ага один ринулся на них. Ему кричали: «Не подходи, Ясин, не вмешивайся! Конец пришел аге. Сейчас мы с ним рассчитаемся». Но выстрелом из ружья он рассеял толпу и, взвалив деда на плечо, принес в усадьбу.

С тех пор дед молился на Ясина. Шагу без него не ступал. Себе одежду шьет — Ясину такую же. Ясин-ага стал правой рукой бея.

Умирая, дед наказал сыну: «Цени Ясина! Доверяй ему, люби его, слушай его, не прогадаешь!»

Так оно и получилось. Музафер-бей передал все дела по имению Ясину-ага, а сам с головой окунулся в удовольствия: Музафер-бей стал завсегдатаем увеселительных заведений Стамбула, Ниццы, Монте-Карло и Парижа. Ясин был опытным управляющим, он хорошо знал свое дело. Он следил за вспашкой и севом хлопка, за окучиванием, за сбором урожая и отправкой готовых тюков на хлопкоочистительную фабрику.