Она подождала, пока утихнет гул изумления, и добавила:

— И потом… Решид-эфенди свозит меня на родину!

Это произвело ошеломляющее впечатление. Все молчали. Только одна решилась спросить:

— На какую родину, сестра?

— На мою родину, ну, где я родилась.

— А у тебя там есть родня?

— А почему нет? Не из земли же я выросла. Кто-нибудь да есть…

Столько лет они жили соседями, но никому и в голову не приходило, что у жены цирюльника Решида могут быть родственники.

— …слава аллаху, мать есть и отец, — продолжала жена Решида. — И не только отец и мать. На братьев пожаловаться не могу — удальцы, а кроме того, есть и дядья и тетки…

Ей хотелось говорить без конца. Но для соседок и услышанного оказалось больше чем достаточно.

— Ну, хорошо, — спросила та, что начала разговор, — а почему же твои многочисленные родственники ни разу не навестили тебя за столько лет?

Что ж, в конце концов, это было правдой. Но это и разозлило жену Решида. Почему они не верят? Почему? Всегда так. Всегда смотрят на человека с подозрением, ищут в нем что-нибудь плохое. Надоел ей до смерти и этот квартал и все они. Просто удивительно, как она столько лет терпела все это. Ну ничего, скоро они переедут в имение Музафер-бея и избавятся от всей этой грязи, ссор, сплетен.

Надув губы, она повернулась к ним спиной и громко хлопнула за собой дверью.

Жена продавца апельсинами Хайдара, мать семерых детей, махнула рукой:

— Вот тебе и на!

XIII

Будильник на полке показывал шесть часов вечера. Гюллю, все еще взволнованная, сидела у окна и думала о счастье, которое посулил ей цирюльник Решид. Что он хотел сказать? Что ее собираются выдать замуж? Пусть так, но при чем здесь Решид? У нее есть мать, отец, брат, куча родни. Почему вдруг этим занялся Решид?

Гюллю терпеть не могла этого сморщенного старикашку. В детстве он внушал ей безотчетный страх, затем — неприязнь, а с годами все это перешло в ненависть. Она называла его «дядюшка Решид», но ненавидела всей душой и свое презрение к нему перенесла даже на отца. Из-за Решида Гюллю потеряла уважение к отцу: она не могла простить ему несамостоятельности, его слепого повиновения этому замухрышке цирюльнику.

— О чем задумалась, дочка?

Гюллю подняла глаза. Рядом стояла мать.

Гюллю любила мать. Любила и жалела ее. Всякий раз, когда в доме вспыхивала ссора, Гюллю вставала на сторону матери. За это она получала пощечины, выслушивала угрозы и грязную брань старшего брата.

Брат… Как это получается, что из общего любимца вырастает горе семьи? Ведь в детстве Хамза был ее лучшим другом. Он защищал ее от задиристых ребят квартала, делился с ней всем, что имел. В пасмурные зимние дни, когда улочка превращалась в месиво и играть было негде, они ходили к реке за дровами. Обезумевшая река, пенясь, билась о берега и выбрасывала целые деревья, доски, щепки. Гюллю и Хамза собирали все, что могли унести, и волоком тащили домой. Если попадалось тяжелое бревно, Хамза взваливал его себе на спину и, согнувшись в три погибели, пыхтя и обливаясь потом, тащил один.

Дома Гюллю бросалась брату на шею и осыпала поцелуями его красное и упрямое лицо. Однажды он у самого дома поскользнулся с бревном, упал и в кровь ободрал колени и ладони. Гюллю весь остаток дня проплакала…

И только что она уверяла себя, что, пусть его четвертуют — она слезинки не прольет?! Нет, неправда! Гюллю вдруг стало жаль брата, обидно за его несуразную жизнь. Она взглянула на мать: сгорбилась, пригорюнилась, сникла… Это в ее-то годы! У Гюллю сжалось сердце. Она бросилась на шею к матери.

— Доченька моя, Гюллю, — прошептала мать и, не выдержав, разрыдалась.