Зекяи-бей мог взбесить кого угодно своим хладнокровием.

Музафер-бей с серьезностью ученика начальной школы, сдающего экзамен по хорошо знакомому предмету, начал:

— Знание — это не что иное, как понимание связи и соответствия или разницы и несоответствия двух каких-либо мыслей. Из этого следует, что наши знания не идут далее наших мыслей, и даже среди большинства наших простейших идей…

Музафер-бей внезапно захлебнулся, словно кран, в котором иссякла вода. Он забыл цитату.

— …даже среди большинства наших простейших идей…

Но дальше Музафер-бей забыл. Он покраснел до ушей, ему стало трудно дышать.

— Дальше? — невозмутимо и с притворным интересом спросил Зекяи-бей.

Не дождавшись ответа, он оторвался от тарелки с салатом. Его глаза за очками в толстой черепаховой оправе смеялись.

— Забыл? Твоя память сыграла с тобой дурную шутку. Ну ничего. А что ты знаешь о номинальном перипатетизме? Кто такой Буридан, Оккам, Фихте, Шеллинг или Кант? Я вижу здесь их сочинения. Расскажи-ка мне о критике разума Маха.

Музафер-бей сдался. Всегда так получалось при встречах с этим человеком. Зекяи-бей отличался острым умом. Он примкнул к революции в молодости, еще при жизни Ататюрка. Годы, проведенные в медресе, не помешали ему после революции раньше всех сбросить джуббэ и чалму и, по собственному выражению, стать цивилизованным человеком. Он в совершенстве овладел французским языком. В национальные праздники Зекяи-бей произносил самые зажигательные речи, обильно уснащая язык смелыми новообразованиями. Он был душой общества, признанным знатоком вин, женщин и табаков, знал множество анекдотов, которые рассказывал со вкусом и к месту. Зекяи-бея не видели пьяным. Он не бывал пьян, потому что умел пить. Не имея определенных занятий, он проводил время большей частью в городском клубе, там обедал и ужинал, непременно выпивал немного вина, охотно составлял партию в покер и безик. По-прежнему состоя в Революционной партии, внутренне симпатизировал оппозиции, охотничьим нюхом чувствуя, что на новую, Демократическую партию работает время.

Зекяи-бей положил вилку и нож, вытер губы салфеткой и выпрямился на стуле. Он искал слова, которые произвели бы впечатление. Он встал, прошелся по комнате, скользнул взглядом по книжным полкам. Потом вернулся к столу и положил руку на плечо Музафер-бея.

— Дорогой мой! Ты, я, все мы с нашими шаткими знаниями, которыми забиты наши головы и полны наши рты, — как татары без коня.

Зекяи-бей умолк, чтобы насладиться впечатлением, и через секунду продолжал, глядя в упор на Музафер-бея.

— Я могу тебе рассказать о происхождении греческой философии, о Платоне, Аристотеле или о номинальном перипатетизме. Ты будешь с восторгом слушать меня и решишь, что я необычайно просвещен. Но…

Он снова умолк. Медленно подошел к книгам, взял первую попавшую под руку — это оказался каталог американских тракторов — и вернулся к столу.

— Но! Я-то знаю, что я ничтожество! Хорошо, что миром, во всяком случае миром, в котором мы живем, правят не умники, а…

— А?

— А богатство, капитал…

Он повертел в руках каталог и показал его Музафер-бею.

— Вот твое будущее, особенно твое будущее, связано с этим, Музафер!

— Знаю, но…

— Извини, я не кончил. Мне известно не только то, что ты знаешь, я догадываюсь также о твоих мечтах. Ты мечтаешь пахать свои поля этими тракторами, перейти к интенсивному хозяйству и надеешься, что таким образом удастся разбогатеть еще больше.

— Конечно.

— А вот и нет, не обязательно, Музафер. Эту страну не спасет одно интенсивное сельское хозяйство, короче говоря, валюта.