Все взоры с любопытством обратились на двор старого Дакура, когда кто-то крикнул, что видит Марьям. Действительно, из двери вышла Марьям, с ней и Дакур с дочкой. Все трое вроде улыбались.

— Эй!.. Марьям! — окликнули ее с огородов. — Эй, матушка Марьям!

Она остановилась, заслонив от солнца лицо ладонью, всмотрелась и медленно направилась к ним.

Ее окружили. Всем хотелось знать, почему они втроем улыбались, когда вышли из дома Дакура. Начались расспросы. Старая Марьям открылась. Она не хочет городскую девушку себе в невестки, не приглянулась она ей. Не для такой бесстыжей растила Марьям своего Кемаля. Хоть бы пришли полицейские и увезли ее…

— Сколько ей лет? — спросил кто-то по-арабски.

Когда Марьям ответила, старики понимающе покачали головами. Если нет восемнадцати, полиция вернет ее родителям и беспокоиться нечего.

— А если она не захочет? — спросила Марьям, хотя Дакур уже объяснял ей, что такое полиция.

— А ее и спрашивать не станут! — подтвердили соседи.

Слезы радости покатились из уголков глаз по морщинистым щекам Марьям. Не захочет добровольно — потащат силой, вот и люди подтверждают. Силой, и пусть аллах сделает острыми их мечи. Даст бог, забудет сюда дорогу! Марьям хотела в невестки Фаттум, честную, ласковую, хозяйственную Фаттум. И огород у них есть, у Дакуров. Они объединятся, сровняют межу…

Сначала зажужжал мотор, и почти тотчас взвыла сирена полицейского автомобиля. Все головы повернулись к дороге. Сирена выла все громче и громче. И вдруг из-за деревьев вынырнул голубой лимузин.

Марьям вместе со всеми кинулась навстречу.

Автомобиль затормозил у самых ворот. Из него вышел толстый комиссар, полицейские и еще какие-то люди. Через минуту их закрыла толпа людей, сбежавшихся с соседних огородов. Окруженные плотным кольцом, представители власти подошли к дверям старой Марьям. Дети, подростки, старики, толкая друг друга, становились на цыпочки, чтобы лучше видеть.

Комиссар с бумагами в руках и полицейские столпились в дверях и потребовали девушку, приехавшую из города.

Девчонка оказалась не из молчаливых…

— Не поеду! — кричала она. — Изрубите меня на куски, не поеду!

Женщина средних лет, косившая на один глаз, всплеснула руками и пробормотала: «Ах, проклятая, прости меня, аллах. Рехнулась она, что ли?»

— Дитя мое, закон есть закон, — добродушно уговаривал комиссар. — Ты вернешься к матери, отцу…

Девушка и слышать ничего не хотела:

— Не поеду, господин комиссар, не старайтесь понапрасну. Я законов не знаю! Не надо мне ни матери, ни отца, ни брата. Кемаль для меня — все. Он меня не увозил, я сама к нему прибежала. Не трогайте меня, не вмешивайтесь!

— Закон, дочь моя, закон! — настаивал комиссар. — По закону ты принадлежишь отцу.

— Нет, и еще раз нет! Не надо мне никакого отца, накажи его, аллах!

— Говорят, ты обещала выйти за другого?

— Я? Ей-богу, нет, господин комиссар. Врут они! Они продадут меня богачу, а потом на эти деньги будут пьянствовать!

Наступила гробовая тишина.

— Бесстыжая, — нарушил молчание Решид.

— Ты бесстыжий, ты подлый, бесчестный! Попрошайка! Ты чего вмешиваешься? Кто ты мне? Отец, брат? Кто ты мне?

Решид стушевался, но только на какую-то секунду. Он тут же переменил тактику.