|
Крестьяне пока молчали, выжидали, но все симпатии перенесли на партию, против которой агитировал Музафер. Если все, о чем говорили ораторы, приезжавшие в деревню, осуществится и новая партия победит на выборах и придет к власти, они всем миром заставят бея расплатиться. И пусть молоко, впитанное беем от матери, пойдет у него носом! Ненависть к Музафер-бею все возрастала. Крестьяне начинали роптать вслух, а сторонники крайних мер шли еще дальше: они считали, что следует поджечь имение и пусть живьем сгорит блудник вместе с городскими распутницами. Так считали Хабиб и его братья, больше всех натерпевшиеся от бея. Он отрезал у них надел и присоединил к своим полям. Хабиб и братья нанимали адвокатов, но все впустую: через пару дней те бросали дело, даже не доводя до суда.
Автомобили, увозившие женщин в пестрых одеждах, уже скрылись из виду, а крестьяне все стояли у обочины, и каждый вспоминал свои обиды. Люди умолкли, когда в воротах показалась фигура Ясина-ага. Только Хабиб, кивнув в сторону управляющего, сказал: — А этот опять всю ночь с ружьем простоял. — Сторожил? — Ну да, у ворот… — Хабиб выругался. — Сводник… Ясин шел узнать, не будет ли машин в город. Ему показали грузовик. Дав шоферу задаток за место в кабине, Ясин поспешил в имение собираться. Узнав, что Ясин-ага едет, Залоглу кинулся целовать ему руки. Гюлизар и батрачки, наблюдавшие эту сцену, хихикали. Все знали, почему Залоглу целует управляющему руки. Подкатил грузовик. Залоглу помог Ясину сесть, почтительно попрощался. Значит, через несколько дней все плохое кончится и он обнимет Гюллю. Залоглу не сиделось на месте. У него сладко щемило в груди. Он вспомнил Гюллю, какой видел ее в тот вечер. Гюллю выше ростом и сильнее его — это правда. Но он мужчина, и это главное, а не его красота. И надо же было такому случиться с усами, и именно теперь… Залоглу направился к имаму. Имам был не в духе. — Ты что это? — удивился Залоглу. — Уж не сердишься ли за что? — Он еще спрашивает! Всю ночь ваш имам глотал слюнки, глотать устал, а вы объедались и веселились. Ваш благословенный барабан гремел до утра. — Однако тебя бы туда, имам. Такие штучки были, пусть я буду неверным. — И полненькие были? — оживился Хафыз. — Спрашиваешь?! Ты что, моего дядю не знаешь? Подъехали к бару, насажали женщин, музыкантов — и в имение! Всякие были, и все — пьяные в стельку! — Значит, вволю, говоришь, поели, попили? — И тебе оставили, — усмехнулся Залоглу. — Есть немного икры, салат и всякая всячина. Пойти разве? Бутылочку вина прихвачу заодно, а? Что ты на это скажешь? — Что я скажу! Да возлюбит тебя аллах, да сделает тебя святым в обоих мирах! Если может, конечно. — Это всевышний-то? — Нет, всемогущий и наисвятейший! Ну ладно, шутки в сторону, иди и возвращайся быстрее. Да смотри у меня, долго будешь копаться, не поздоровится! — А что будет? — На имя великого Залоглу падет тень! — Да что ты говоришь, Тыква, сын Тыквы? — Ты иди сотвори, что пообещал, а потом издевайся над моим родом, сколько душе угодно. Он подхватил Залоглу, поставил на ноги у порога, лицом к двери. — Если время и обстоятельства позволят, поцелуй в черные очи мою милую Гюлизар. Залоглу расхохотался. — Вот ты каков, оказывается, божий человек! — Ладно, ладно, теперь иди и возвращайся побыстрее! Солнце вовсю грело напитанные дождем поля. Земля дышала паром. Склоны гор кутались в серо-голубой туман,! Залоглу весело насвистывал в такт шагам. |
