— Брат есть.

— Они что же, сюда жить переедут? — недовольно спросила Гюлизар.

Залоглу не подумал об этом. До сих пор его мечты касались одной Гюллю. Нет, он вовсе не хотел тащить в имение всю эту шумную семейку.

Гюлизар ждала, что он ответит. Предстоящая женитьба племянника Музафер-бея уже несколько дней не давала ей покоя. Аллах милостив, и, пока не умер бей, мальчишка в ее руках. Музафер-бей — тиран, развратник, ни одной юбки не пропустит, все это верно. И все-таки она не в пример другим сама себе хозяйка и единственное «женское общество» в имении. А приедет эта Гюллю, и, кто знает, может, все ласки бея будут доставаться «молодой госпоже». Его на это станет. И девчонке лестно будет. Как тут устоишь, да еще при таком, с позволения сказать, муже…

— Послушай меня, как старшая сестра тебе советую, — не привози жену в имение!

— Почему же это?

— Почему? — передразнила Гюлизар. — Ты что, дядю своего не знаешь, что ли? Сам же говоришь, она у тебя красотка.

Гюлизар разворошила рану.

— Да ведь он же родственник мне, дядя, — упавшим голосом произнес Залоглу.

— Тебя здесь неделями не бывает: то прополка, то молотьба, то дела в городе. Разве можно оставлять молодую женщину на дядю?!

— Моя жена честная…

— Послушай меня, Рамазан. Женщина есть женщина. Сильный мужчина одним взглядом сводит женщину с ума, вот и вся наша честь. Пока жив дядя — попомнишь мои слова, — она на тебя и глядеть не станет. Пусть она живет в городе. Ты меня спроси, я тебе расскажу, что за скотина твой дядя. Ты не знал моего мужа. И он, как мужчина, был красив. У него были шелковые усы. А мне тогда еще и семнадцати не было. Но вот однажды повстречался мне твой дядя, взял меня за руку, повел за собой, я и слова не сказала. А что потом, ты знаешь!

Залоглу совсем приуныл. Легко сказать: «Пусть живет в городе». А если дядя захочет, чтобы Гюллю жила в имении?

— Ну, там видно будет, — сказал он. — Только бы скорее…

— Вспомнишь ты мои слова, Рамазан. На шею коту печенку не вешают!

Залоглу попросил корзину, уложил туда снедь, сунул бутылку водки, прикрыл сверху газетой. От недавней радости не осталось и следа. Баба глупая, но говорит правду. Он и сам знал, что за скотина его дядя.

Имам ждал его, сгорая от нетерпения. Он встретил Залоглу в дверях.

— Где ты застрял, повелитель? Я уже отчаялся когда-нибудь увидеть тебя. Ну-ка, посмотрим, что ты принес?

Он пропустил Залоглу и закрыл дверь изнутри на деревянный засов. Задернул занавески на окнах и только тогда, потирая руки, с вожделением приблизился к корзине.

— …О-о-о! Что это? Икра? А это? Салат? Это? Пирожки! А это?.. О повелитель! Ты приобщаешь меня прелестям мирским. Хоть немножко, да поживимся за счет высшего общества, а?

Залоглу смотрел на проворные руки Хафыза, выкладывавшего закуски на тарелки, и думал о том, что сказала Гюлизар. Он вздохнул. Никогда еще не было так тяжело на душе.

— Ты что? — спросил имам, не отрываясь ст дела.

— Ничего. Я передал, что наказывал. Ну, Гюлизар передал, что, мол, ты ее целуешь в черные очи. Так, что ли?

— Ну, и она что? — оживился Хафыз. — Да не молчи ты, ради аллаха! Что-она сказала? Рассердилась?

— Да нет. «Пили бы здесь», — сказала. В имении, значит. Да мне показалось, что неудобно.

Хафыз бросил все, обнял Залоглу, осыпал его щеки поцелуями.

— Значит, так? Молодец. Скажи ей, Рамазан, что она меня сделала счастливым.