На солнцепеке устроились тетушка Сеяре, которая в период сезонных работ пекла хлеб и стряпала для батраков, доила коров и месила кизяк.

Это была черноволосая женщина лет пятидесяти. Как и Ясин-ага, она попала в имение еще при отце нынешнего бея и с тех пор ни разу не выходила за ворота усадьбы.

В эти месяцы дел в имении почти не было. Одна тетушка Сеяре находила себе работу.

Она сидела на солнцепеке, просеивала сквозь крупное решето залежалую пшеницу и тихонько напевала. Ее песне было тридцать пять лет — песне ее молодости. Гюлизар долго наблюдала за ней. Женщина увлеклась и ничего не замечала вокруг.

— Молодость вспомнила, тетушка Сеяре?

Сеяре вздрогнула. Отвела глаза в сторону и стыдливо улыбнулась.

— Сердце… Не стареет, чтоб ему провалиться. Человек стареет, а ему, видишь, все равно…

Она положила решето на не отсеянную еще пшеницу.

— Видела сегодня во сне своих покойников…

Гюлизар присела на корточки рядом.

— Это к добру, да поможет аллах…

— Будь и ты благословенна. Видела, будто отец мой жив и мы в деревне. Бьют барабаны, свадьбу играют. А я будто еще маленькая. Покойная матушка, прости ее, аллах, бедную, и спрашивает меня: — Куда это ты, Сеяре, собралась? — Да никуда, — говорю я. — Слышишь, барабаны бьют, это, мол, играют свадьбу твоей Сеяре… — А потом проснулась.

Глаза ее смотрели на Гюлизар, а коричневое, прежде времени состарившееся лицо улыбалось чему-то своему. Сеяре видела родную деревню Балталы, славившуюся белым виноградом… И сама деревня, и виноград остались такими же, как прежде. И Сеяре улыбалась.

— Это к добру, — сказала Гюлизар, — весточка живым от усопших…

Она лениво зевнула, распростерши руки, потянулась. Под платьем резко обозначилась высокая упругая грудь.

— Я намекнула Рамазану. Не привозил бы жену в имение. Добра от этого, дескать, не будет, пусть живет в городе.

— А он что? — спросила Сеяре.

Тетушка Сеяре была посвящена в события и разделяла беспокойство Гюлизар.

— Ничего. И слышать не хочет… Рогатым стать не терпится.

— Что ты, что ты, — замахала Сеяре. — Что ж, бей-то, кызылбаш? Не приведи, господь.

— А ты будто не знаешь бея! Да он хуже кызылбашей!

— Это верно. Говорят, что он очень грязный человек, но она-то родственницей ему будет…

Гюлизар задумалась. Солнце стояло высоко, серый туман, окутавший дальние склоны, понемногу рассеивался.

— Заберет она в свои руки нашего бея, — тихо проговорила она. — А Рамазан и знать ничего не будет. Найдет ему бей дело подальше от усадьбы, а сам к племянниковой жене пристроится. Только пусть эта краля и не пробует изображать передо мной госпожу! Госпожой мне может быть только та, которая выше меня, — знатная, родовитая, дочь настоящего человека. А эта кто? Мать — луковица, отец — чеснок. Так ведь?

Тетушка Сеяре потянулась за решетом.

— Верно.

— Знала бы ты, что наш умник заявил! — с безразличным видом сказала Гюлизар, имея в виду Залоглу.

— Что?

Гюлизар не ответила. Она поднялась и, заложив руки за спину, прошлась до амбара. Отщипнула перо зеленого лука, сунула в рот и ленивой походкой вернулась к тетушке Сеяре.

— Так что он сказал-то? — напомнила Сеяре.

Гюлизар жевала лук.