— Чего уж лучше, мужик что надо! И будет у имама святая жена, — закончила Сеяре.

— А что? Какой во мне изъян?

— Ты бедняге рога наставишь ради первого же безбожника.

— Что ж, если человек попадется стоящий…

— Как же, «человека» тебе надо! Сколько ему может быть? — размышляла Сеяре о Хафызе. — Не старый еще. Лет пятьдесят, не больше. Для своих лет хороню выглядит…

Женщины разошлись, когда у ворот усадьбы затарахтел грузовик.

Из кузова спрыгнул Залоглу, помог спуститься Ясину.

Залоглу весь сиял.

Гюлизар демонстративно прошла мимо, по-хозяйски оглядела двор и поднялась по лестнице господского дома. Только закрыв за собой дверь, Гюлизар почувствовала, как она одинока. Захотелось плакать навзрыд.

Ее позвали, и она нехотя спустилась вниз.

Стемнело. Яркие фары грузовика освещали довольное улыбающееся лицо Залоглу.

— Порядок! — крикнул ей Залоглу. — Дела на мази. Ясин-ага уже половину денег отдал. После свадьбы отдаст и остальные. Дядя говорил с Джемширом. Ах, что за человек мой дядя! Скажет: «Умри, Рамазан», — умру. Нет больше таких людей, правда?

Гюлизар не ответила. Взбежала по лестнице, вошла в кухню и заперлась изнутри. Прибежавший следом Залоглу подергал дверь.

Гюлизар слышала, как он кричит за дверью, просит открыть. Она не двинулась. Громко всхлипывая, она плакала в темной кухне. Она молодая, красивая. И она приберет бея к рукам, а Гюлизар будет у нее в служанках…

— Тебе говорят, Гюлизар, — Залоглу барабанил в дверь кулаком. — Открой! Послушай, что я тебе скажу! Радостное для тебя известие, открой, говорю!

Она встала, открыла дверь. Пусть приезжает, пусть забирает себе бея. Пусть. Страшнее смерти ничего не бывает. Можно уехать в город, поступить в «заведение»…

Залоглу твердил:

— Ты же знаешь, что я тебя не брошу. Между нами все останется по-прежнему, слышишь? Все как прежде останется.

Гюлизар не слушала. Ей было все равно.

XV

Ясин-ага застал Джемшира и цирюльника Решида в глубоком унынии. С помощью полиции они вернули Гюллю, но что делать дальше — не знали. Оба выглядели растерянными.

Гюллю пожелтела, осунулась. У нее уже не было слез, она охрипла от крика. «Не хочу, не выйду за этого клоуна, — твердила она. — Убейте меня, повесьте, на куски разрубите — не выйду за него! Знать вас никого не хочу! Кемаль — и все тут, за другого никогда не выйду!»

Конечно, они не собирались посвящать Ясина-ага в эти семейные неприятности. Они даже виду не подали. Выпили кофе, выкурили по сигарете, поговорили о том, о сем и перешли к главному. Как и договаривались, Ясин-ага отсчитал Джемширу половину обещанных денег. «А после свадьбы, — сказал при этом Ясин-ага, — даст бог, и остальные пятьсот получишь». И, посидев для приличия еще немного, ушел.

Что было делать? Пятьсот лир — вот они, еще пятьсот в карман просятся… А девчонка и слышать ничего не хочет.

Под вечер Решид сказал:

— Послушай, брат, знаю, чем горю помочь.

— Водкой?

— Водкой! Пошли.

Они закрыли цирюльню и отправились.

Шашлычная Гиритли, как всегда, оказалась битком набитой. Пустовал только их столик в самом углу. Толстяк Гиритли велел обслужить их вне очереди. После первой же рюмки Джемшир погрузился в мрачное раздумье. Пятьсот лир во внутреннем кармане пиджака не давали ему покоя. Достанься они ему от кого-нибудь другого — он бы рукой махнул: сдержал слово — хорошо, не сдержал — тоже ладно.