Она нахмурилась:

— Не могу представить, как я буду пытаться слушать землю, и продолжать не только ходить, но ещё и разговаривать.

— Всё дело в равновесии — пока просто наблюдай, но если нам по какой-либо причине придётся разделиться, то я хочу, чтобы ты сделала то же самое. Я не знаю, был ли Сэйлендор исключением, или правилом, но если есть другие с подобными ему навыками, то обычная ментальная защита долго не продержится. Поняла?

Она кивнула, кладя ладонь ему на плечо, и устанавливая прямую связь между их разумами. Это было не так легко, как с Раяном — если его разум был упорядоченным местом идей и конструкций, перемежавшихся с почти скрытой приязнью, то у её отца это была земля холодной стали и острых краёв. На поверхности разум Тириона был структурированным, вменяемым, но под ней она ощущала едва сдерживаемый водоворот безумия.

Эмма удивилась, как он мог выживать в таком состоянии. Она была здесь лишь гостем, Тириону же приходилось жить с самим собой. Видел ли он внутренности своего разума таким же образом, или не воспринимал их? Она ощутила далёкий, скорбный женский крик, и где-то ещё дальше плакал мальчик. Её отец излучал отчаяние, и она чувствовала, как оно пропитывало её до мозга костей. По её щеке скатилась непрошеная слеза.

Из пустоты донёсся голос её отца:

— «Не теряй равновесия, Эмма — если слишком долго смотреть во тьму, то тьма начинает смотреть на тебя в ответ».

Она ощутила, как он смотрит на неё, видит её примерно так же, как она теперь видела его. Что-то, наверное, ему понравилось, поскольку холодные сумерки слегка отступили, и появилось лёгкая теплота. «Это что, отцовская любовь?» — задумалась она.

— «Та её толика, что у меня есть», — ответил он. — «Прости меня за всё, что ты найдёшь здесь, Эмма. Ты, может, рассталась с частью своего тепла, но боюсь, что в итоге ты лишь запятнаешь себя моей тьмой».

Тут разум Тириона начал меняться. Он раскрылся, расширяясь, и становясь чем-то иным, чем-то чужим. Она по собственному опыту узнала эту перемену, по мере того, как его «я» росло, включая в себя часть окружавшего его мира, в частности — землю у них под ногами.

Связь между ними истончилась, ибо её было трудно поддерживать между чисто человеческим сознанием и нечеловеческим сознанием земли. На миг она начала следовать за ним, и тоже стала прислушиваться, приводя своё состояние в схожее с его собственным, но затем взяла себя в руки. Это лишь подвергло бы риску их обоих, и её усилия по созданию якоря для него оказались бы бессмысленными.

«Быть может, было плохой идеей поставить одного человека с такой способностью сторожить другого», — мысленно заметила она. «Возможно, было бы лучше, если бы этим занялся нормальный маг».

Мир стал выглядеть странно. Её магический взор по-прежнему работал, но представлял ей нечто совершенно отличное от того, что видели её глаза. Она всё ещё стояла рядом с отцом, и Джорданом, но её магический взор докладывал, что здесь был лишь камень, непоколебимый камень. Он шёл где-то на десять футов во всех направлениях, и внутри него они не существовали — они были мёртвыми каменными статуями, которые шли сквозь каменный воздух.

За краем камня её магический взор по-прежнему показывал ей мир, отражавший то, что видели её глаза.

— Очень умно, — сделала наблюдение она.

— Воистину, — сказал лишённым интонаций голосом Тирион.

Однако Джордан вспотел:

— Я знаю, что ты меня предупреждал, но, думаю, у меня обнаружилась клаустрофобия.

— Попытайся не слишком задумываться о том, что тебе говорят магические чувства, — посоветовала она магу Морданов.