– Да, – ответил Калхар.

– Что ж… Трудно вам придется. Помогу, чем смогу. Мой долг Дингхору со мной до смерти. Но вы останьтесь на ночь. Раньше никак. Утром уедете, как откроют ворота.

– Спасибо, Гарион, – сказал Калхар.

– Пока не за что. Вот узнаю все, тогда и благодари. Дингхор-то здоров?

Калхар посмотрел на Кара: тебе отвечать.

– Он не ранен, – сказал Кар. – Но здоровье его неважно.

Гарион наклонил голову.

– Все мы стареем. А ты, значит, пропавший брат-принц?

– Сейчас я аггар, – спокойно произнес Кар и заметил одобрительный кивок Калхара.

– Верно, – усмехнулся Гарион. – А ты смелый парень, раз сюда приехал.

Поколебавшись, Кар все же задал мучивший его вопрос:

– Скажи, Гарион. По дороге сюда мы видели… человека, похожего на меня. Он выбирал нож в лавке… И, казалось, ничего не боялся.

Гарион кивнул.

– У нас тут почти край света, всякое случается. Живут. Немного, правда. Закон-то вроде соблюдаем, если какая женщина родит от колдуна, ее на костер, а дитя в реку – не при тебе будь сказано, Карий. Но живут. Если мор или неурожай, а бывает, и на праздник жрецы раззадорят толпу, тогда им трудно приходится. Дома грабят, жгут, а кто попадется под руку, забьют или прирежут попросту. Потом опять тихо. Один колдун держит лавку у северных ворот, так ее четыре раза громили, он всегда по новой отстраивается. Упрямый…

Гарион говорил буднично, как о деле обыкновенном, да таким оно и было для него. Кар отложил безвкусный пирог, отставил отдающее болотной водой вино.

– Да ты не серчай, парень, – сказал Гарион. – Я в тех расправах не участвовал ни разу. И детей в реку не бросал. А что законы такие, так не мной они писаны. А тебе скажу – молодец, что спасся, и Дингхор молодец, что тебя принял.

Калхар пришел на помощь – или просто вернул разговор к делам более важным:

– Почему они решили занять наши земли? Почему сейчас?

Гарион пожал плечами.

– Жрецы, говорю ж тебе. Вроде когда императрица умерла…

– Что?! – воскликнул Кар.

– Дитя умерло во чреве. Врачи три дня вокруг нее бились, молодой император каждому обещал дворянство, если спасут. Но она истекла кровью…

Сильно заболело сердце. Будь все проклято, почему горе Эриана до сих пор ранит острее собственного? Откуда горькое, как полынь, чувство вины при мысли, что Эриан там совсем один, среди льстивых придворных и хищных жрецов? Разве не Эриан собирался казнить Кара на главной площади, разве не он выбрал поверить убийце-жрецу? Разве не его солдаты убивают мирных аггаров?

Кар почти не слышал Гариона, повествующего, как молодой император после смерти жены почти обезумел, как Верховный жрец предсказал, что беды станут преследовать Империю и ее императора, пока тот не встанет решительно на защиту веры и храма. Как император вручил жрецу свою печать и позволил поступать с восточными землями, как знает, и каждый приказ жреца теперь будто бы исходит от самого императора. Боль внутри росла, и только острое чувство опасности, поджидавшей за чужими стенами, помешало Кару утопить ее в вине.

В доме Гариона хватало пустующих спален. Кару отвели уютную комнату. Закрытые ставни отсекли ночную тьму, восковая свеча в фигурном подсвечнике на стене разливала мягкий, успокаивающий свет.