Я вышел в коридор, оставляя её на попечение Лизочки. Там меня уже ждал нетерпеливый Нюхль. Костяная ящерица подпрыгивала на месте от возбуждения и нетерпения.

Он смотрел на меня с немым укором: «Хозяин, мы теряем драгоценное время!»

— Веди, — бросил я, и мы побежали по коридору. — Показывай, где твой умирающий.

Мы неслись по коридорам, как два призрака.

Нюхль — невидимый, я — почти не замечающий ничего вокруг, кроме цели. Я игнорировал удивлённые взгляды медсестёр и ворчание пациентов. Время было против нас.

Приёмный покой встретил нас своей обычной, хаотичной суетой — стоны, крики, запах крови и дезинфекции. Но Нюхль уверенно повёл меня в дальний, самый тихий угол, к молодому парню, сидевшему на кушетке у окна.

Парень выглядел абсолютно, почти оскорбительно здоровым.

Лет двадцать пять, крепкого телосложения, лёгкий загар, модная стрижка. Он лениво листал какой-то дешёвый глянцевый журнал. Никаких признаков болезни.

Я посмотрел на Нюхля с немым вопросом: «Ты уверен?»

Ящерица встала на задние лапы, трагически закинула голову назад и с артистизмом изобразила повешение — высунула язык, дёрнулась всем телом и замерла.

Он умрёт. И очень скоро.

Я подошёл ближе, делая вид, что ищу кого-то в другом конце зала. Активировал зрение.

И… ничего.

Потоки Живы текли ровно, органы светились здоровым, уверенным свечением. Всё в норме…

Стоп. Не всё.

Я пригляделся к его сердцу… И увидел её. Рябь.

Едва заметная, хаотичная дрожь в самой энергетической структуре, в «программном коде» его сердечного ритма. Это была не болезнь, не физическое повреждение.

Это был врождённый, тикающий дефект. Словно в идеальном часовом механизме одна крошечная шестерёнка была с изъяном и вот-вот должна была соскочить со своей оси.

Синдром удлинённого интервала QT. Врождённая электрическая аномалия сердца. Одно неверное движение, один резкий всплеск адреналина — и фибрилляция желудочков. Фатальная аритмия.

Мгновенная смерть.

Я смотрел на него и удивлялся. Он ведь сидел, листал журнал, улыбался своим мыслям, совершенно не подозревая, что живёт на пороховой бочке, и фитиль уже догорел почти до конца.

Парень отложил журнал на кушетку, встал. Лениво, с наслаждением потянулся так, что хрустнули суставы. Сладко, во весь рот зевнул, прикрыв рот ладонью.

А затем, насвистывая незамысловатую мелодию, направился к старому автомату с газировкой, который стоял у стены.

Он сделал шаг. Второй.

И на третьем шаге его тело просто выключилось.

Никакого крика. Никакого стона. Никакой агонии.

Он просто рухнул на кафельный пол, как подкошенный мешок с песком. Глухой, тяжёлый удар тела о плитку разнёсся по приёмному покою, заставив всех обернуться.

Был человек — и нет человека.

Я был рядом через секунду, расталкивая замерших в недоумении медсестёр. Опустился на колени.

Пальцы на сонную артерию — пусто. Ни единого толчка.

Ухо к груди — тишина. Зрачки, до этого живые и ясные, на моих глазах начали стремительно, неестественно расширяться, заполняя собой всю радужку.

Своим некро-зрением я видел, что фибрилляция желудочков все-таки возникла, и наступила клиническая смерть с отсутствием пульса. Таймер был запущен. У меня было не больше пяти минут, чтобы вернуть его обратно.

— Дефибриллятор! — заорал я так, что весь приёмный покой замер. — Быстро!

Мои руки двигались на автомате. Расстегнул его рубашку, начал непрямой массаж сердца. Тридцать сильных, ритмичных нажатий, два быстрых вдоха «рот в рот».

И параллельно — тонкая, почти невидимая струйка моей Живы, направленная прямо в его остановившееся сердце.