У тяжёлой металлической двери с табличкой «Патологоанатомическое отделение. Посторонним вход воспрещён» меня встретил пожилой санитар с лицом, которое, казалось, видело всё и давно перестало чему-либо удивляться.

— Новенький? Пирогов? — он окинул меня оценивающим взглядом, от которого не укрылась ни потрёпанность моего пиджака, ни дешёвая обувь. — Я Семёныч. Пойдём, покажу, где переодеться.

Раздевалка оказалась тесной комнатушкой с рядами старых железных шкафчиков, Семёныч выдал мне форму — белый халат, шапочку и тяжёлый, прорезиненный фартук.

— Это обязательно? — спросил я, разглядывая фартук, похожий на доспех мясника.

— А то! — хмыкнул санитар, закуривая папиросу. — Первый раз труп вскроешь — все кишки наружу вывалятся. Без фартука домой в требухе пойдёшь.

Милый человек. Он думает, что я буду ковыряться в теле, как свинья в грязи. Он не понимает всю тонкость этой работы.

Я усмехнулся про себя. Вскрытие может быть искусством. Точный разрез, аккуратная работа с органами, минимум крови и биологических жидкостей. Это вопрос техники и контроля, а не грубой силы.

Но спорить с этим представителем местного пролетариата было бессмысленно. Я молча натянул на себя этот уродливый фартук. Придётся соответствовать их представлениям о работе патологоанатома. Хотя бы первое время.

Переодевшись, я последовал за Семёнычем по длинному коридору. Стены были выкрашены в мертвенно-зелёный оттенок, который почему-то считается успокаивающим в медицинских учреждениях. На меня он действовал скорее удручающе.

— Вот секционная, — он указал на двойные двери из матового стекла. — Там сейчас доктор. А вот сюда пойдём.

Он толкнул тяжёлую, герметичную дверь, и меня обдало волной холода. Мы вошли в хранилище — длинное, просторное помещение с рядами металлических столов. На каждом — неподвижная форма под белой простынёй.

Температура была около четырёх градусов. Идеально для сохранения тел. В воздухе висел слабый запах формалина и… та особая, густая тишина, которая бывает только в присутствии мёртвых.

Я глубоко вдохнул, закрыл глаза и почувствовал… покой. Впервые за два месяца в этом суетливом, шумном теле я ощутил себя дома.

— О, Тьма! — вырвалось у меня. — Как же тут хорошо! Благодать!

Семёныч попятился.

— Ты это… того… Нормальный? — его глаза округлились.

За спиной раздался сухой смешок.

— Первый раз за двадцать лет слышу такое в этих стенах, — проскрипел следом незнакомый голос.

Я обернулся. В дверях стоял человек, который не мог быть никем иным, кроме доктора Мёртвого.

Высокий, болезненно худой, с впалыми щеками и глубоко посаженными глазами. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад. В его облике было что-то птичье — может, из-за крючковатого носа или из-за манеры склонять голову набок, разглядывая собеседника.

— Доктор Всеволод Кириллович Мёртвый, — он протянул костлявую, длиннопалую руку. — И да, это настоящая фамилия. Прадед был гробовщиком, если вам интересна ирония судьбы.

— Святослав Пирогов, — я пожал его руку. Холодная, сухая, но на удивление крепкая.

— А, вы тот самый Пирогов, который заставил Сердце Милосердия устроить световое шоу? — в его голосе не было ни восхищения, ни зависти. Только профессиональное любопытство учёного.

— Виновен, — кивнул я.

— И после такого триумфа вас отправили ко мне, — он склонил голову, разглядывая меня как интересный препарат под микроскопом. — Морозов не любит аномалии. А вы, судя по всему, та ещё аномалия.