|
Постепенно в воздух стал полниться кровяным свечением, и в нём стало видно, что на бортах лодки расселись громадные летучие мыши; вот они взмахнули своими длинными чёрными крыльями, и, полня воздух отвратительным визгом, устремились навстречу тому свету. Но даже когда кровавое свечение достигло своего предела, дальше чем на пятнадцать шагов ничего не было видно – в воздухе развесилась дымка – время от времени проступали из неё свешивающиеся откуда–то сверху каменные наросты – лишь немногие из них достигали воды; большая же часть нависала, издавала угрожающий скрежет. Но вот из дымки стал проступать испещрённый уродливыми каменными фигурами берег. Назвавшийся Хозяином, продолжал свою речь:
– Да – я веками правлю этой лодки, перевожу с одного берега на другой. И я один из тех, кого вы люди, зовёте нечистой силой. Однако что же это – в то время, как все выходят и веселятся, я обязан грести и грести – без конца грести от одного берега до другого, переводя гостей… И никто не спросит, а не хочется ли перевозчику, поучаствовать во всеобщем веселье. А мне хочется! Ещё как хочется! – в одно мгновенье голос взорвался таким непереносимым грохотом, что, казалось, своды этой пещеры не выдержали–таки и рухнули, но в следующее же мгновенье, когда лодка ударилась о берег, фигура обернулась, шагнула к Ярославу, и склонилась над ним настолько низко, что мрак выплеснулся из под капюшона и обволок мальчика, так что он ничего не мог видеть, зато знал, что эти слова слышит только он один. – …В сегодняшнюю ночь, я наделю тебя частью своей силы, чтобы ты мог управиться шестом для перевозки; я обволоку тебя тьмою, так что эти Они ничего не заметят – слишком будут возбуждены предстоящим весельем. Сам же я приму образ какого–нибудь низшего духа, и повеселюсь на славу… Да – сегодня у Бабы–Яги ожидается превосходный ужин – будет некая девушка, именем Ольга, а ещё – юноша Алёша. Они то ещё и не знают, что наступающая ночь – их последняя ночь, а меж тем – всё уже предугадано… Ну всё – больше тебе знать не положено; ну а если проболтаешься – знай, не избежать тебе мучительной смерти, и вечного скитания среди теней бесприютных… Один раз я перевезу их сам, а ты стой рядом – да! – не отходи, иначе быстро окажешься разодранным; смотри, как я гребу – потом всю ночь придётся заниматься этим… После этих слов окружавший Ярослава непроницаемый мрак отхлынул, и он снова видел кровяную дымку, и едва сдерживался, чтобы не совершить какой–нибудь безрассудный поступок – лишь бы как–нибудь вызволить Алёшу и Олю (а он сразу почувствовал, что именно об его друзьях идёт речь). Вдруг те уродливые фигуры, которые стояли на берегу, пришли в движение; в каменистой плоти распахнулись громадные глотки; задвигались многочисленные отростки, раздались многочисленные неприятные звуки; распахнулись страшные, наполненные какой–то угольной слизью глазницы; потом раздались голоса, настолько искажённые, что Ярослав едва смог разобрать, что они полны грубой радости, предвкушения предстоящего веселья. Вот они стали перебираться в лодку, причём, по тому, как она вздрагивала можно было понять, что они действительно созданы из камня, или, по крайней мере, из чего–то настолько же тяжёлого. Когда же перевозчик оттолкнулся своим железным шестом от берега, то Ярослав приметил, что в каменной стене стал раскрываться проём, из которого ещё сильней хлынул мертвенный, кровяной свет (а вместе с тем и сужающая обзор дымка сгустилась) – и из проёма этого стали прорываться дикие завывания, скрежежущий хохот; радостные, но жуткие вопли, которые не мог бы издать ни один человек. – Ээйй! – взвыл стоногий паук двухметрового роста с человеческой головой, который первым вылетел на этот берег. – Давай–ка поскорее возвращайся! Мы не хотим пропустить ни одной минуты… Ответ перевозчика был настолько громовым, настолько яростно–разящим, что Ярослав не смог разобрать ни одного слова; но только согнулся и зажал уши. |
