– Оля, Оленька. Ты должна понять – я чувствую, что – это Настоящая Весна, и – Настоящая Ты. Но… Я всё–таки боюсь, что разобьётся опять…

Вот вспорхнула с ветви птица, ветвь качнулась, и на мгновенье залегла рядом с ней тень – Алёша дёрнулся, вскрикнул, вновь закрыл лицо ладонями, сжался – ему показалось, что – это не тень, но трещина прорезалась сквозь весну, сквозь мироздание. Спустя несколько мгновений, Алеша зашептал:

– А мне показалось, что опять… Олечка, ты только скажи – я, когда в забытьи лежал – я не говорил ли чего–нибудь?..

– Говорил ли ты что–нибудь?.. Нет… Я все эти месяцы очень, очень хотела твой голос услышать.

– Месяцы… – тихо повторил Алёша, и вновь вздрогнул от чего–то незначительного. После некоторого, напряжённого молчания. – …Стало быть, ничего не знаешь, и…

Однако, договорить Алёша не успел. Уже в следующее мгновенье он дико вскрикнул, и попятился – весь бледный, трясущийся – он выставил перед собою руки, и на него глядеть то было жутко. Казалось, он сейчас разорвётся, рассыплется; казалось – не может человек с такою мукою жить. Вот прорвались мученические слова:

– Ну вот, ну вот… Теперь уж всё! Победило Оно меня! Победило меня Зеркальное Поле!..

Он медленно–медленно отступал, и весь трясся; все оглядывались, стремились понять, увидеть причину его волнений. Им казалось, что всё осталось по прежнему – всё весна, всё родные лица…

А Алёша увидел Николушку. Того самого – высокого, стройного юношу, ради которого в кошмаре Зеркального Поля, Оля бросила его, Алёшу. Правда, одежда Николушки была не столь уж богато украшена (не было ни золотых цепочек, ни драгоценных камней как в кошмаре), но всё же это была весьма дорогая, можно даже сказать щегольская для крестьянского сына, одежда. Николушка появился неожиданно, словно из воздуха появился – на самом деле он всегда так двигался – ходить, чтобы и веточка не треснула, и зверь чуткий не приметил, было ему в удовольствие, и на охоте часто помогало. Он, жизнерадостный по характеру своему, до этого бегал к речушки, проверял снасти, и хотя улов был совсем невелик – возвращался со счастливейшей улыбкой, которая только усилилась, когда увидел он, что Алёша наконец очнулся, и даже не заметил мучительного его состояния (настолько оно ему было чуждо). Голос у него был очень громкий, красивый:

– Ну, вот наконец и дождались. Меня Николаем зовут. А лучше – Николушка. Так меня например Оля величает…

Алёша завопил. Он орал страшным, нечеловеческим воплем. От этого вопля взмыли с тревожным щебетом птахи не только на этой поляне, но и много окрест – так что воздух разом наполнился их криками, и стремительными, юркими телами. Оказывается, на краю поляны, привлечённое Олиным голосом, блаженствовало в потоках солнечного света оленье семейство – теперь они вскочили, умчались. Также, в бегство ударились и несколько заячьих и беличьих семейств.

Алёша продолжал медленно пятится – он и сам не осознавал, что пятится, но когда спиною уткнулся в ствол стоящей на краю поляны берёзы, то бешено вскрикнул – ему подумалось, что – это очередное чудище незаметно подкралось сзади, и теперь схватило, чтобы подвести к этой «лже–Оле», «лже–Дубраву», и всем иным «лже». Он стремительно развернулся, и, ещё ничего не видя, ударил эту берёзу, оттолкнул её – сам, бледный, трясущийся, едва на ногах удержался, но тут же впрочем собрался – из всех сил бросился куда–то в заросли.

– Жар, давай–ка! – выкрикнул Дубрав.

Псу не требовалось повторять – огненным потоком устремился он, среди трав и цветов – мчался, делая широкие, длинные прыжки, и, как не старался Алёша – довольно скоро нагнал его, и бросился своему хозяину под ноги.