– Не–е–ет! – взвыл Алёша, и довольно сильно, ногою отпихнул Жара.

Верный пёс не обиделся, но всё вилял хвостом; вот поднялся на задние лапы, и закружился, и колесом огненным перевернулся – этим он как бы приглашал Алёшу выйти из мрачного своего, поистине адского состояния.

Алёша, отталкиваясь ногами и руками и ногами, отползал до тех пор, пока вновь не уткнулся спиною в ствол какого–то дерева; тогда, чувствуя, что уже не может никуда бежать – он зарыдал тёмными, отчаянными слезами. Он выл:

– Нет – не подходи ко мне! Чудище! Я знаю – внутри тебя – чудище!.. Что сейчас вот деревья эти расколются, и обнажаться под ними чёрные шипы. Что свет этот солнечный – он в круговерть снежную обратится!

В это время, на поляну вышли Дубрав, и Оля – на тень похожая, едва живая; вышел и крестьянин Тимофей, детки же его испуганно из кустов выглядывали.

Дубрав спокойным ясным голосом поведал следующее:

– Зима прошла, стаяли снега, звонкая капель звенела с крыш, ручейки золотились. Черный лес сначала стоял как и полагается ему – черным, но и тогда уже жизнь билась в нем… Все это время ты, холодный, лежал без единого движения, в избе Тимофея…

Тут Дубрав поклонился Тимофею, а тот, держась за свою густую рыжую бороду, отвечал таким же поклоном.

– …Сердце твое совсем не билось… Оля не могла заснуть – все сидела рядом с тобой, дыханием согревала, звала… Несколько раз от усталости падала в обморок, но и в таком состоянии – всё равно звала. Я Молил её отдохнуть, но она не могла оставить тебя ни на мгновенье… Теперь это позади – сегодня чудесный день, Весна! – и мы вынесли тебя из избы на лесную поляну. Ты лежал весь синий, ледяной, но солнце ласкало тебя своими лучами, а из глаз Оленьки падали на тебя золотистые слёзы. Словно живую воду она лила, а потом взяла твою руку и позвала по имени – шепотом звучал ее голос и в тоже время… Я никогда за всю свою жизнь не слышал, Алеша, ничего подобного, мой голос против её шёпота – что шелест травинки, против громового раската…

По щекам Алеши катились слезы, но он не смахивал их и они падали в зеленую траву:

– Да, да, – выдохнул он из себя, – я слышал: этот шепот достиг Мертвого мира, он мне дал сил, а потом…

– А потом она взяла тебя за руку и рука ее показалась мне всеми лучами солнца собранными воедино…

– Да, – плача говорил Алеша, – она меня вернула из кошмара. Верно! Ее ручка словно солнце осветило тьму… Она… она…

Он не договорил, а… 

* * * 

…Вздрогнул от холода, оглянулся. Позади – чёрная, мётров десяти в высоту стена, заканчивающаяся острейшими, на отточенные лезвия похожими зубцами. В стене – довольно узкий проход, в окончании которого скорее угадывалась, нежели действительно видна была гладкая зеркальная поверхность… и выкованный из чёрного металла страж, который сидел у грани этой поверхности.

– Так значит – это правдой было… – пробормотал Алёша и вздрогнул, огляделся по сторонам – увидел какие–то массивные, мрачные формы, но ещё не осознал, что представляют они – Чунга высматривал – его нигде не было. – Чунг! Чунг!! – закричал из всех сил, но вопль тут же умер в тяжёлом, леденистом воздухе – и только вой вьюги откуда–то послышался. – Ну – это ещё ничего и не значит. Может – он сейчас в том мире; может – с родителями своими сейчас на север пробирается. Надо только подождать…

Алёша собирался выискивать такое место, на котором можно было бы поудобней устроиться – сидеть и ждать, когда же он появиться.