У юноши заложило в ушах от этого вопля, но он метнулся вперёд, схватил этого страдальца за плечи, и одним сильным рывком перевернул на спину.

– Выслушайте меня! Это же не Одинокая Берёза!.. Это – древо смерти – колдовское древо! Вы здесь мучаетесь неведомо ради чего!..

– Не берёза?! – дико рассмеялся незнакомец, и тогда же Алёша приметил, что в глотке его – один мрак непроницаемый. – Ты, может, скажешь, что я не Иван?! А?! Что это ты пробирался по полю, а мне всё приснилось?!..

– Я не знаю –быть может – вся жизнь – это сон. Я знаю одно: Одинокая Берёза – счастье несёт

– Так выслушай же, безумец: я продирался к ней бесконечно долго, потом губами приник к стволу. Потом я ждал. Нескончаемо долго ждал, и молил, чтобы пришла Она, Марьюшка!..

– Но… но, если это действительно Одинокая Берёза, тогда я должен её оживить.

– Кто ж ты? Неужто – могучее весеннее божество?! Тогда сбрось скорее оболочку этого измождённого юнца, который и против ветра–то не может выстоять!..

– Я… Я докажу вам… Я… Эй, Чунг!

Чунг сияющим стягом плавно проплыл над головою, и было в нём прежнее, безмятежнейшее спокойствие наполненной солнцем дымчатой вуали – он, словно окошечко в иной, счастливейший мир, вплыл в мучительное переплетение ветвей, и, радуя глаз, засиял там всеми цветами–оттенками радуги. Сияние разливалось по всему этому изломанному лабиринту, и постепенно умолкал адский стон – казалось, Чунг шептал измученным ветвям колыбельную, и они действительно находили успокоение – в долгожданный сон погружались. Алёша улыбнулся было, но тут вновь впились в его плечи раздирающие пальцы – сильнейший рывок, и надвинулся этот мученический лик:

– Останови это немедленно! Слышишь?! Я приказываю тебе – останови это!.. Останови!!! Он не оживляет – он усыпляет!

– Значит, просто не может оживить. Так ведь, Чунг?

– Нет – это не в моих силах… Смерть слишком глубоко, слишком давно поразила Её.

– Вот, понимаете теперь… – из последних сил стенал Алёша. – Ведь лучше же покой, чем этот скрежет. И вам, право, лучше успокоиться.

– Немедленно останови! Я, Государь Иван – приказываю…

– Чунг, оставь!

Чунг также спокойно как и появился, растворился в зловещем снежном кружеве; некоторое время на ветвях ещё видели тёплые радужные цвета, но они блекли, вымораживались, ветер с остервенением срывал их, на лету обращались они в тёмные сосульки… И снова застонали, заголосили ветви; мучительный скрежет–вопль сорвался с них.

– Во–от! – безумно, остервенело закричал мученик со стёртыми чертами лица. – …Пусть лучше так – в этом есть хоть какая–то жизнь, хоть какая–то надежда!..

И в очередной раз разжались, оттолкнули Алёшу руки; но на этот раз юноша удержался на ногах; и. заскрежетав зубами, бросился за этим «государем», который вновь уже вцепился в ствол, и вновь зашёлся в своём, веками тянущимся, пронзительном вопле. И уже почувствовал Алёша положенную ему на лоб Олину ладошку, уже и дыхание её молочное почувствовал. Но он не остановил своего движения – он, собравшись, бросился на «Ивана», и захрипел:

– Я возьму вас с собою! Я не позволю вам так страдать!.. 

* * * 

– Оля, что я никого с собою не принёс? Никого здесь нет, а?!..

Алёша вскочил с кровати, на которой до этого лежал, и водил руками в воздухе, и оглядывался, всё ещё надеясь увидеть в спокойной крестьянской горнице того страдальца.

– Нет, нет, миленький – ты один вернулся.

– Что ж – выходит, мне скорее надо назад, к нему – потому что… Что ж это – опять зима?.