– Ладно – один раз прощу. – снисходительно кивнул Николенька.

– Ну вот и чудненько! – всплеснула ладошка Оля. – Правда ведь чудненько, Алёшенька?.. Ну а теперь иди – дорога дальняя, что время терять…

– Оля мертва… Оля мертва… Теперь Оля мертва… ОНА мертва… Никого нет… Одна пустота… Я проклят… Нет сил…

– Ничего, ничего – ты найдёшь силы. Иди, Алёшенька.

Алёша повернулся – открыл дверь… Он не понимал что, и зачем он делает; он не чувствовал своего тело, и понимал теперь только одно – всё кончено. Словно плетью ударил по лицу снегом наполненный северный ветер, а он даже и не почувствовал этого; вот он сделал один неуверенный шаг, второй – позади прозвучал нежный, но вместе с тем и холодный, мёртвый голос: «Прощай!» – и хлопнула дверь. Алёша шёл куда–то и ничего не видел – вокруг вихрилась метель; но вот знакомое рычание:

– Жар, хоть ты…

Но тут – лай – так только на чужих лают. Ещё шаг – вот конура, роскошная, утеплённая, из неё – запах горячей говядины; вот зазвенела цепь – появился Жар – откормленный и уже совсем чужой. Зарычал предупреждающе – один шаг, и набросится:

– Неужели ты забыл меня? Как ты мог?..

Алёша отшатнулся, а Жар самодовольно, сыто рыгнул – давая понять «как он мог». Алёша попятился, и вот, схватившись за голову, побежал прочь. Перед ним распахнулись украшенные золочёной резьбой ворота, и с грохотом за его спиной захлопнулись.

Некоторое время он медленно, не понимая зачем, переставлял ноги. Потом приподнял голову – вокруг в вихревых снежных потоках виделось огромное заснеженное поле. До самого предела видимости простилалось оно – унылое, всё в тёмных тонах, всё вздувшееся громадными тёмными сугробами.

Обернулся Алеша и обнаружил что позади нет никакого дома, все тоже: бескрайнее тёмное поле.

– Что же это?… Нет!… Ведь я еще на зеркальном поле… Да, да, ДА!! Я еще на зеркальном поле! Это не настоящая Оля – нет – это только кошмар Мёртвым миром сотканный! Но ведь Ольга была прямо как живая… Хотя нет, нет, не правда! На ней тоже была маска, маска доброты, и говорила она звонким голосом, но это не она ведь была! И как я дурак это сразу не понял! – он тяжело задышал, захрипел словно раненый зверь, и закричал как мог громко грозя кулаком неведомо кому:

– Что уж решила что обманула меня?! (тут он подразумевал Снежную Колдунью) Думала сдамся я? Упаду в сугроб и замерзну, в отчаянии?! А вот нет ха–ха–ха! – смех был безумным, болезненным. – Не удалось! Я ведь знаю – есть где–то настоящая Оля и есть настоящий Чунг! И теперь сердце мое горит! Слышишь – горит!..

После этого крика, поверхность под Алёшей распахнулась, и, вместе с потоками снежинок, вместе со стегающими его ударами ветра, юноша начал падать в чёрную пропасть. Вот надвинулась гладкая, стеклянная поверхность – Алёша пребольно ударился о неё – обошлось без переломов, однако ж легче от этого не было – приподнявшись на локтях, он взглянул на своё отражение; и когда отражение задвигалось, зажило собственной жизнью – понял, что самое тяжкое испытание ещё выжидает его впереди…

Прямо перед Алёшей, в безграничной, наполненной зеркальными отражениями пустоте, висело бесконечное множество его фигур – и больших, и маленьких, и совсем уж крошечных. В глазах рябило от этого множества, и, наконец он выбрал одну какую–то фигуру, и она стала нарастать, заполнило собой всё; и вот вдруг вытянула руку и перехватила Алёшу за шею – начала душить. Алёша пытался высвободиться, но всё было тщетно.