Алёшины губы дрожали, он, сам не замечая этого, медленно пятился назад; вырывались какие–то обрывки слов: «Я не знал… Я подумал… Я… Я…» – он не мог ничего выразить, он был поражён. Но вот побелевшие губы Чунга сложились в слабую, но добрую, светлую улыбку – голос его, как и жизнь, затухал, но слова врывались в Алёшу, подобно огненным вихрям, жгли его, пригибали к земле:

– Но ничего, ничего – я не держу на тебя зла. Сейчас, в эти последние мгновения я называю тебя другом. Да – не кори себя. Ничего, ничего – ты дойдёшь до цели… – в это время страж откусил от него ещё значительную часть, глаза Чунга закрылись, но тут же распахнулись вновь, вспыхнули необычайным, солнечным светом. – Прощай, друг! – эти слова громом грянули.

– Не–е–ет! – взвыл Алёша. – Да как же я дальше смогу с этим жить?!.. Чунг! Чунг! Сейчас, сейчас – спасу тебя!..

Не помня себя, бросился он к своему другу – и теперь был уверен, что – это именно друг, и что это он, Алёша, повинен в его смерти. Вот он уже рядом с ним, упал на колени, за плечи схватил, хотел вырвать у охранника, оттащить, но ужаснулся той безжизненной, холодной безучастности, которая теперь исходила от этого тела. Ведь только несколькими мгновеньями прежде, такие чувства сильные пылали, а тут…

И тут раздался булькающий кровью глас железного охранника:

– Ну, и что ж ты, а?.. Чего медлишь – я ж получил свою плату! Беги же к своим воротам! Или, быть может, хочешь оказаться на его месте… – и он поглотил ещё значительный кусок Чунга.

Алёша не понимал этих слов он глядел в глаза друга – это были безжизненные, теперь уже навсегда потемневшие глаза. Алёша видел в них своё отражение – никогда он не казался себе таким отвратительным, не достойным жизни. Эти мёртвые тёмные глаза всё нарастали, вот стали подобны двум, заполнивших всё мироздание зеркалам…

Из зеркал этих навстречу Алёше протянулась знакомая ручка. 

* * * 

С жадностью, с надеждой, с болью вглядывался он в лицо склонившейся над ним Оли.

Дрогнули ее губы, и голосок подрагивающий от волнения проговорил:

– Вот и вернулся…

И не выдержав она расплакалась. Алеша присел на кровати, быстро окинул горницу некоего богатого дома, и вновь всматривался в Олю:

– Ты ли это… Оля! Оля! – долгое время он смотрел на нее… – Что было со мной, Оля, знала бы ты, что я видел!… Нет, не надо тебе этого знать, теперь все это позади…

Он встал на ноги и увидел теперь некоего толстого, богато одето купца, и ещё более толстую бабу по–видимому – его жену, также, в горнице было двое малых детей, которые забавлялись с деревянными солдатиками.

– Наконец–то! – воскликнул купец. А жена его подхватила:

– Очнулся–таки. Мы уж так за тебя волновались, так волновались, а особенно Ольга. Она от тебя ни на шаг не отходила, а ты лежал холодный – холодный. Даже смотреть на тебя страшно было – ты весь синюшный был… Ну теперь – милости просим к столу.

Алеша бросил взгляд на тарелки из которых поднимался к низкому потолку густой пар, пробормотал благодарность, но, не смотря на то, что в желудке урчало – к еде и не притронулся, и вновь порывисто обернулся к Оле. Она молвила:

– Алёшенька, ты должен покушать. Впереди ТЕБЯ ждёт долгая дорога.

Что–то в её словах больно его укололо – только вот он ещё не мог осознать, что именно. Но никогда прежде в присутствии Оли, он не испытывал такого нехорошего чувства – даже холодные мурашки пробежали по его спине. Подумалось вдруг Алёше, что сейчас вот, по какой–то немыслимой причине он может потерять её – теперь он не смел противится, и довольно быстро, обжигаясь, съел горячую манную кашу.