И тут этот новый, кого Алёша всё–таки называл Чунгом, выразительно положил ладонь на хлыст, который юноша прежде не приметил. Затем этот высокомерный Чунг развернулся и, гордо расправив спину направился в ту сторону, откуда, едва приметное в этом тёмном, морозном воздухе, пробивалось блаженное златистое свечение. Он отошёл уже шагов на двадцать – Алёша оставался на месте, с болью, с мукою великой глядел ему в спину; тогда этот новый Чунг, не оборачиваясь, всё тем же презрительным тоном выкрикнул:

– Ну, и долго ли ты будешь стоять как истукан?! Неужели не понимаешь, что в дороге мне понадобиться помощь прислуги…

Тогда Алёша бросился вслед за ним, и вот догнал, пошёл рядом – идти было тяжело, на гладкой поверхности ноги всё время разъезжались. Это тоже приметил «Чунг», и едва заметная презрительная ухмылка покривила уголки его губ (однако, он посчитал ниже своего достоинства делать какие–либо комментарии). Когда же он сам поскользнулся, и Алёша не успел подхватить его, то разразился он страшнейшей бранью, выхватил хлыст, и ударил Алёшу – если бы юноша не успел выставить руку, то было бы рассечено его лицо; но и так – ладонь разъел глубокий, кровоточащий шрам.

– Ах, ты смерд! – неистовствовал «Чунг», и ещё раз замахнулся.

Тут Алёша бросился на него, и перехватил его руку у локтя. От неожиданности у «Чунга» даже разжались пальцы, и хлыст вывалился, он уставился на Алёшу выпученными глазами, изо рта вырывались обрывки слов:

– Да ты… да ты… Да как ты смел?!.. Раздавить… Раздавить!..

– Прекрати же ты!!! – из всех сил закричал Алёша, и так же – из всех сил – встряхнул за плечи.

– Да ты!.. – захрипел Чунг.

– Да, Да – Я! – тоже в бешено, в неистовстве, вопил Алёша. – Я! Я!! Представь себя – Я!!! – он вновь и вновь встряхивал его за плечи, а потом дал пощёчину. – Очнись! Ты не этот… Гад!.. Да – не тот высокомерный негодяй! Ты – Чунг! Ты друг мне! Слышишь?!.. Я не потерплю, чтобы мой друг превращался в какого–то озлобленного, тупого гада! Нет!.. Ещё раз говорю – ты Чунг! Ты равен мне! Друг мой! Больше никогда, слышишь – никогда не поддавайся тем дурным влиянием! Ну же – улыбнись как прежде!..

«Чунг» несильно оттолкнул Алёшу – он стоял, заметно согнув спину, лицо его было страшно – черты заострились, и, казалось – сейчас всё облезет, и останется один скелет. Наконец вырвался хрипящий, клокочущий голос:

– Ну, хорошо же – пусть будет по твоему… – и, спустя несколько мгновений напряжённой тишины, добавил. – …пока что…

И этот «Чунг» и Алёша – оба дрожали от сильнейших, изжигающих их изнутри чувств. Вот Алёша шагнул к нему, протянул для пожатия руку. «Чунг» отшатнулся – лицо его всё потемнело, пошло страшными пятнами:

– Не–е–ет! Не смей подходи ко мне…

– Так ты всё ещё прежний?! – с болью выкрикнул Алёша. – Всё ещё этот… высокомерный гад?! Да?! – он подхватил хлыст, и что было сил отбросил его в сторону.

«Чунг» проводил хлыст взглядом, и некоторое время постоял ничего не говоря, упершись тёмным, непроницаемым взглядом в Алёшу – губы его были плотно сжаты. Наконец Алёша не выдержал этой гнетущей тиши, выкрикнул:

– Ну так и что ж?! Дальше что ж?! Вернёшься ли ты, Чунг!..

«Чунг» ничего не ответил – он повернулся и стремительно зашагал навстречу слабому златистому сиянию.