Однако, именно теперь в Алёшино сердце закралось сомнение: что это он так быстро согласился? Уж не потому ли, что в очередной раз схитрить хочет?.. Когда будут проходить, возле железного стража, он толкнёт его, Алёшу, а сам спокойно пройдёт дальше к миру своих снов. Алёша хотел поймать его взгляд, но не мог – голова по прежнему была опущена, и только приметил, что глаза по прежнему были тёмными.

В Алёшиной голове, раскалёно, уже со злобой забилось: «Ну – так и есть! Вот ведь предатель, вот негодяй, а ещё столько мучался с этим ничтожеством слабым. Ну хорошо же…» – только он так и не додумал, что значит – это «ну хорошо же…», но подошёл к «Чунгу», и взял его за руку, но зашёл так, чтобы, когда они проходили, именно он, «Чунг», оказался ближе к стражнику.

– Ну, решили, кому куда идти? – по–прежнему расплываясь в своей громадной, клыкастой улыбке, спросил страж.

– Да – решили! – твёрдым голосом (хотя на самом деле и не чувствовал он никакой твёрдости), проговорил Алёша. – Вместе пройдём, а ты…

– Ну–ну! – стаж продолжал ухмыляться, и тут из глубин его пасти поднялся железный язык, и с ужасающим скрежетом, провёл им по клыкам.

– Побежали! – выкрикнул Алёша.

– Да – побежали… – глухо ответил «Чунг» – он продолжал дрожать, и даже голову не поднимал.

Когда они бросились – Алёша уже уверился, что «Чунг» замыслил предательство, что потому так дрожит, и головы не подымает, что готовится его Алёшу дёрнуть так, чтобы он, Алёша, оказался рядом со стражником, а он бы проскочил. Алёша приготовился к этому, он тоже задрожал от волнения, и, когда до стражника оставалась всего пара шагов, нога его подвернулась, он стал заваливаться прямо на железные, жаждущие когти; но, так как он был уверен в предательстве «Чунга», то ему и показалось, что – это «Чунг» его рванул на верную погибель, тогда прохрипел он, сквозь сжатые губы:

– Да что ж ты?! Предатель!..

Нахлынула бешеная ярость, ледяным взрывом прокатилась по груди – в этой ярости он волком взвыл, и, видя уже прямо пред собою распахнутую пасть, бешено дёрнулся в сторону, а «Чунга» толкнул в эту пасть. Тут же – хруст костей – бешеный вопль – жаркая, тошнотворная волна от вывороченных внутренностей. Алёша, чувствуя, что весь забрызган кровью, сделал несколько неуверенных шагов, покачнулся, пробормотал:

– Я толкнул его, потому только, что ничего иного мне не оставалось… Мне надо было оттолкнуться, чтобы не попасть в эту пасть – и я оттолкнулся от него. Да, да – он ведь сам виноват! Если бы не задумал этого предательства, мы пробежали бы, и были бы вместе. Он сам виноват. Да и кто такой «он» – ведь это уже и не Чунг был, а предатель, негодяй какой–то…

И тут сзади, слабый, мучительный голос–стон:

– Алёша, Алёша, что же ты…

Алёша вздрогнул, обернулся. Здесь нельзя было обмануться – это действительно был голос Чунга. А позади – страшная картина – страж, сжимал в лапах тело Чунга, и уже откусил от него бок, вместе с рёбрами, теперь, смакуя удовольствие, пережёвывал – хотя Чунг был ещё жив, ясно было, что раны ему нанесённые – смертельные раны. Он исходил кровью, вся зеркальная поверхность под ним была залита кровью, кровь дотекла и до Алёши; кровь стекала и изо рта Чунга – каждое слово давалось ему с огромным трудом:

– Что же ты? Ведь я как раз одолел все те плохие чувства… Я уже стал прежним Чунгом, и, когда мы бежали, я испытывал те же чувства, что и прежде – мы непременно пробежали бы… Зачем же ты толкнул меня?.