Но ответ пришел – правда не Чунга: Алешин голос полетел над полем и разбился об окружающие его стены, на маленькие осколки которые переплетались, скрещивались меж собой, образовывали совершенно новые слова и, казалось, какой–то голос читает заклинание на древнем, всеми забытом языке. И не один голос уже звучал, но все поле было наполнено этими предвещающими беду голосами.

Алеша не стал зажимать уши, ибо знал, что это не поможет: он, словно завороженный, смотрел на поверхность и все ожидал, что она расступиться и выползет из нее ужасная тварь: с щупальцами, с пастью усеянной клыками…

Тянулись минуты – голоса постепенно умолкли, но не исчезли совсем, а словно бы пошептались на последок и решили притаиться, подождать чего–то. «Что ж Чунг видно был уже здесь этой ночью. – думал Алеша. – ждал меня на этом самом месте, пока я был у Яги, а теперь он, наверное, уже возвратился в тот мир, и идет какой–то свой дорогой на север…»

Вот он поднял каменный обломок, и что было сил запустил его. Обломок с гулом упал на зеркало, и она затрещало, покрылось трещинами…

Тут же закружила, завертела его какая–то могучая сила, словно попал он в огромный водоворот. Алеша впрочем и не успел толком эту силу почувствовать, не успел испугаться или закричать – как был уже брошен на колени и отпущен. В глазах его на миг все померкло и вот он вновь видит зеркальное поле – и все спокойно и недвижимо.

И вдруг голос Чунга:

– А, вот ты где! А я тебя искал! – и Алеша увидел Чунга: его друг стоял в двух шагах от него на гладкой поверхности.

Алёша ожидал, что увидит Чунга не совсем прежним – слитым с тем, неизвестным ещё, спасённым человеком. Понимал, что он будет говорить уже как–то иначе, нежели прежде, но это ничего – к этому можно приспособиться, привыкнуть; главное, что в этом новом человеке была и значительная часть того, старого Чунга. Алёша шагнул к нему, пристально вглядываясь – да – он был таким же, как и запомнился в прежний раз: с густыми, тёмными волосами, орлиным носом, и с ясными, изумрудными глазами; одет же был в богатый костюм. Алёша приветливо улыбнулся, проговорил:

– Ну вот, стало быть, пришла пора поближе познакомиться. То есть, что я говорю… – он счастливо улыбнулся. – Ты же Чунг, и я достаточно хорошо тебя знаю; просто в тебе, Чунг, появились некоторые новые черты…

Тот, кто стоял перед ним, улыбнулся, но холодна и презрительна была эта улыбка, и голос был высокомерный – едва угадывались в нём прежние ноты:

– И почему же ты думаешь, что Чунг занял большую мою долю? Что за глупые, крестьянские предрассудки? Конечно, понять можно – то, чего тебе хочется, воображаешь в иных – жалок же твой удел!.. Чунг, да кто такой это Чунг со всеми своими жалкими воспоминаньями. Ты хоть можешь вспомнить, что в тех громадных толпах, которые вышагивали по моему скелету он был лишь ничтожно малой частицей. Таковой частицей он остался и поныне…

– Да – возможно я ошибся… – выдохнул Алёша. – Я… я посчитал так, потому что ваш нынешний облик очень похож на Чунга…

– И что ж из того?.. Неужели для тебя облик так многое значит… Не–ет – ты очень сильно ошибся, что, впрочем и не удивительно – ведь ты крестьянский сын, не так ли?.. Да, да – можешь не отвечать – я по первым же словам понял, что ты именно крестьянский сын. Так вот запомни – у моего отца был баронский титул, так что не смей говорить со мной как с равным, иначе придётся тебя проучить…

И тут этот новый, кого Алёша всё–таки называл Чунгом, выразительно положил ладонь на хлыст, который юноша прежде не приметил. Затем этот высокомерный Чунг развернулся и, гордо расправив спину направился в ту сторону, откуда, едва приметное в этом тёмном, морозном воздухе, пробивалось блаженное златистое свечение.