Я телеграфировал тебе, что, если ты, как я предполагаю, будешь завтракать с Синтией на Сассекс-Плейс, я приеду и заберу тебя примерно в 10:30, отвезу обратно в 11:30, а сам отправлюсь на встречу с королем в Букингемском дворце, перенесенную на полдень. Вечером мы могли бы пообедать вместе. (Здесь я, видимо, ошибся: ты говорила, что у тебя выходной во вторник, т. е. на следующей неделе. Я, конечно же, подстрою свое расписание, только назначь время.) В пятницу ты тоже будешь там, и мы потом сможем поехать на настоящую прогулку. С пятницей у меня все в порядке. Что скажешь об этом плане кампании? У нас тут сейчас (16 часов) самый разгар военного совета, кот. начался в 12, прервался в 14, а теперь мы заседаем опять. Сэр Дж. Френч здесь и сидит рядом со мной. Очень интересный разговор, но такой секретный, что я не буду ничего записывать на бумаге, а подробно перескажу тебе завтра, если мы встретимся, а если нет, то во время нашей пятничной прогулки.

Он сложил листок и полностью сосредоточился на выступлении Уинстона. Уже было ясно, что план первого лорда Адмиралтейства произвел огромное впечатление. Обрисованные им перспективы развеяли общую апатию.

– И для этого понадобится перебросить войска с Западного фронта? – спросил Френч.

– Нет, это будет чисто морская операция. Все силы, необходимые для боевых действий на суше, предоставит дивизия морской пехоты.

– И когда это произойдет?

– Мы сможем начать обстрел через месяц.

Никто не нашел что возразить.

– Если все согласны, – заключил премьер-министр, – значит операция по захвату пролива Дарданеллы утверждена единогласно.

После того как все остальные разошлись, Бальфур спросил:

– Вы уверены, что единогласно? Фишер не сказал ни слова.

– Правда? Я не обратил внимания. Не беспокойтесь из-за Фишера. Уинстон говорит, что все с ним уладит.

Глава 25

Венеция не могла поверить, что он, несмотря на ее мольбы, опять отправил письмо с курьером, доставив ей новые неприятности с матроной, и все лишь потому, что хотел, чтобы она получила его до того, как встретится с Эдвином Монтегю в «Савое»!

Да и само письмо, рассказывающее о том, как он пару раз едва не попал в аварию по дороге домой из Кента, с размышлениями о том, как восприняли бы его смерть (много шума в прессе, «девятидневное чудо» для всей страны, а через неделю или самое большее через 10 дней мир продолжит жить так, словно ничего не случилось), было настолько слезливо-сентиментальным, что не передать словами.

А ты, моя любимая, кому я каждый день и каждую ночь шлю лучшие свои мысли, моя сокровенная тайна, моя вечная привязанность, мои страхи и надежды, моя сила и слабость, мое прошлое, настоящее и будущее, что это означало бы для тебя?

«Это было бы облегчением, Премьер, облегчением!» – в ярости подумала она и тут же ужаснулась собственной бессердечности. Но нет, в самом деле, так больше не могло продолжаться, и в последующие недели она стала относиться к нему жестче. К середине января он все еще писал ей по три раза в день: утром, днем и ближе к полуночи. Она вряд ли успевала бы отвечать, даже если бы продолжала праздную жизнь в Пенросе или Олдерли, а при десятичасовой работе каждый день в больнице это было вообще невозможно. Венеция хранила его наполненные военными и политическими секретами письма в чемодане, закрытом на ключ и запихнутом под кровать из опасений, что кто-нибудь заглянет туда. И все же, благодаря какому-то причудливому равновесию между отторжением и влечением, чем упорнее она отстранялась от него, тем больше он проникал в ее жизнь; чем меньше свободного времени у нее оставалось, тем настойчивее он требовал внимания.