– Обязательно?

Он проводил ее по изогнутой мраморной лестнице на первый этаж и через парадную гостиную провел в холл. Горничная подала ему пальто Венеции, и Монтегю немного неловко помог ей надеть его.

– Было чудесно, Эдвин, спасибо. Но лучше не говори об этом Премьеру.

– Не буду, – сказал он и с горячностью добавил: – Он хороший человек, Венеция, величайший государственный деятель в Европе, как говорит Уинстон. Я люблю его, ты знаешь.

– Я тоже его люблю. Жаль только, что все стало так сложно.

Пока ее везли по зимнему городу от Вестминстера через Сити на восток, к Уайтчепелу, Венеция следила за тем, как величественные здания и широкие улицы постепенно сменялись ветхими и убогими, и думала об Эдвине, о его прекрасном пустом доме с видом на заснеженный парк. Умный, забавный, добрый и богатый, он поднимался все выше в мире политики и любил ее много лет. Но при этом был невротиком, ипохондриком, меланхоликом, внешне ни в малейшей степени не привлекательным. К тому же еще и евреем, и по завещанию отца лишился бы наследства, если бы женился на женщине другой веры.

На следующий день она вытащила из-под кровати чемодан и стала перебирать письма премьер-министра, пока не нашла нужную фразу. Потом села и написала несколько строк с благодарностью Эдвину:

Я знаю, что П. М. давно хотел позвать тебя. Он очень тебя любит. В одном из писем он говорит: «Одно из немногих истинных удовольствий ты испытываешь, когда открываешь двери для настоящего друга без всяких сомнений в его способностях и заслугах». Уверена, ты не задержишься надолго в советниках герцогства. Я связываю с тобой большие надежды (!) и очень рада этому шагу. Когда у меня снова будет выходной день, я собираюсь пообедать с тобой, если, конечно, ты сможешь, задержаться и постараться выиграть или проиграть немного денег. Ты это устроишь? Всегда рада тебя видеть, твоя Венеция.

Она засомневалась, стоит ли опускать письмо в почтовый ящик, зная, чем это обернется.

Ответ пришел на следующий день:

Благослови тебя Бог, Венеция! Ты была для меня другом и ангелом, так почему же не женой? Ума не приложу. Ты об этом никогда не задумывалась? Твой Эд. Монтегю.

Десять дней спустя, на второй неделе февраля, Чаррингтонскую палату вдруг освободили от пациентов-горожан и целиком отвели раненым солдатам. Вместе с грязью на ботинках и военной формой цвета хаки они принесли с собой картины и запахи полевых госпиталей Северной Франции: траншейные стопы и гангрену, ампутированные руки и ноги, раздробленные челюсти и проломленные черепа, открытые осколочные раны, которые необходимо было промывать и перевязывать ежедневно.

Кое-кто из молодых солдат пытался флиртовать с Венецией. Другие угрюмо молчали. Некоторые переговаривались между собой, или безостановочно тряслись, или обращались к призракам, которых видели только они сами. С такими она проводила больше всего времени, сидя на краешке койки и держа за руку. В первый раз она почувствовала, что делает что-то полезное.

Однажды в начале дня в палату зашел швейцар со стремянкой и повесил под потолком Юнион-Джек для придания патриотической атмосферы. Немного погодя появился щегольски одетый мужчина лет шестидесяти с сопровождающим. Венеция толкала вдоль прохода тележку, нагруженную чашками с чистой водой, бутылками с антисептиком и свежими бинтами, и была слишком занята, чтобы к нему приглядываться. Она надела коричневые резиновые перчатки и начала перевязывать молодого солдата с тяжелыми осколочными ранами. Наверное, ему было очень больно, но он старался не подавать вида. Он был из тех, кто заигрывал с ней. Солдат посмотрел куда-то ей за спину:

– Вот что я вам скажу, мисс. Не оборачивайтесь, но нас с вами рисуют.

Она оглянулась. Посетитель облачился в мятый желтовато-коричневый полотняный жакет, который мог бы носить хозяин лавки, и установил мольберт.