– Боюсь, у нас нет времени. Как только узнают об отставке Фишера, начнется кровавая политическая бойня. Необходимо срочно прийти к принципиальному соглашению. Бонар Лоу ждет ответа у меня в кабинете. Думаю, мне стоит сходить за ним.

Премьер-министр уставился на Ллойд Джорджа. Никогда прежде он не сталкивался с таким грубым démarche.

– А если я откажусь?

– Настоятельно рекомендую вам не делать этого. Маккенна тоже так считает.

– Это похоже на угрозу. – (Ллойд Джордж не ответил.) – И каковы будут условия принципиального соглашения?

– У Бонара Лоу есть только два основополагающих условия: Уинстон должен покинуть Адмиралтейство, а Холдейн – вообще выйти из правительства.

– Холдейн? А он в чем виноват? В том, что когда-то учился в Германии? Он мой самый старый друг! И мне казалось, что Уинстон для вас был таким же.

– Мы должны оставить в прошлом дружеские отношения, премьер-министр, – ледяным тоном сказал Ллойд Джордж. – Что же касается Уинстона, то он с самого начала стремился к этой войне, видел в ней возможность добиться личной славы и пустился в эту рискованную операцию, нимало не заботясь о том, что она принесет горе и лишения тысячам людей. Да, он мой друг, но должен сказать, что в этом случае я ему крайне мало сочувствую. Так звать мне Бонара Лоу или нет?

Премьер-министр взвесил все за и против. Уинстон был неподражаем в спорах, ему вполне по силам опровергнуть обвинения Фишера. Сам он тоже мог бы справиться с кризисом из-за боеприпасов. Случались вещи и хуже. Его по-прежнему поддерживало большинство в палате общин. Партия сплотится вокруг него. Да, он мог разоблачить блеф Ллойд Джорджа: сомнительно, чтобы тот собирался подать в отставку, а уж Маккенна – тем более. Но от одной только мысли о перспективе ожесточенной борьбы в полном одиночестве его охватила неодолимая усталость.

Он склонил голову:

– Приведите его.

Тем же утром, после того как пришел и ушел Бонар Лоу, после того как они договорились о равном представительстве в кабинете министров, об отстранении Уинстона и Холдейна и пожали друг другу руки над трупом либерального правительства, наконец-то пришло письмо от Венеции:

Мой дорогой (ты ведь позволишь назвать тебя «моим» в последний раз?), у меня разрывалось сердце, когда я видела тебя в субботу на свадьбе, но не имела возможности поговорить с тобой. Это было так жестоко и несправедливо, а ты казался таким печальным и измученным заботами. Я пыталась найти подходящее время, чтобы рассказать тебе о своих планах, и, похоже, выбрала самый неудачный момент.

Я не могу отменить то, что уже произошло, и не стала бы, даже если бы могла, – не только свое согласие выйти за Эдвина, но еще меньше я хотела бы отменить то, что было до этого: два года постоянной близости мыслей и чувств с тобой, мой милый Премьер. Не сомневаюсь, что, когда стану старой и седой, буду вспоминать это время как лучшее в своей жизни.

Мы встретимся снова, и я уверена, что эта встреча будет болезненной для нас обоих, но следующая окажется уже не такой мучительной, а за ней еще одна и еще, пока мы не вернем прежнюю радость и легкость в общении друг с другом.

Он отнес письмо на стол, расчистил место среди маленьких фигурок. Задумался ненадолго. Он чувствовал ужасную усталость. Но в конце концов написал ответ:

Дорогая, я только что получил твое очень откровенное, рвущее душу письмо. Что я должен сказать? Что я могу сказать? Я сумел выдержать в молчании два самых несчастных дня в своей жизни, но потом стало совсем невыносимо. Как и ты, я чувствую, что это жестоко и несправедливо, хуже быть не может. Так я и написал две-три вымученные фразы, и благодарение Богу, что ты можешь еще раз поговорить со мной, а я с тобой.

С самого начала войны не было у меня еще таких трудных (ни с кем не разделенных!) проблем.