Надеюсь, мы скоро увидимся, но только после того, как ситуация прояснится и ты сможешь покинуть Лондон, иначе начнутся всякие разговоры. Сегодня за завтраком Сильвия (вот уж от кого не ожидала!) позволила себе неуместное замечание, так что нам следует быть осторожнее. Люблю и скучаю так, что передать не могу.

Венеция прогулялась до Холихеда, чтобы отослать письмо. Уже на окраинах города она услышала вдали музыку, но, только перейдя железнодорожный мост и увидев толпу туристов, повалившую со станции, вспомнила, что сегодня уик-энд перед банковскими каникулами. Под часовой башней играл духовой оркестр Холихеда. Люди стояли в очередях у торговых палаток, покупая морские гребешки и горячие сосиски, по всему центру порта расходились резкие запахи уксуса и жареного лука. Развешанные вдоль улиц полотнища Юнион-Джека хлопали на ветру.

Она поднялась по склону холма к зданию почты, купила марки, хотя женщина за стойкой сказала, что завтра из-за праздника доставки, скорее всего, не будет. Но она все равно отправила письмо, а потом задержалась на верхних ступенях лестницы полюбоваться на большой дублинский паром в гавани, снующие вокруг прогулочные лодки и с пыхтением приближающийся к станции поезд, из окон которого высовывались пассажиры. Ей бы и самой хотелось оказаться в этом переполненном вагоне. Была у нее такая причуда, над которой часто смеялась вся семья: всегда ездить третьим классом, если она путешествовала одна. Ей нравились картины и запахи простой жизни, непохожей на ту, что вела она сама: непринужденные разговоры, сигаретный дым, открытые взгляды, небрежная ругань, прижатые к ней вплотную сильные тела.

Премьер-министр не мог припомнить другого столь же бурного заседания кабинета министров, как то, на котором он председательствовал тем утром. Не раз оно просто вырождалось в перебранку, не посрамившую бы любой паб в Ист-Энде, причем добрую половину времени заняли витийства Уинстона, требующего полномочий мобилизовать флот, и возражения остальных. Пацифистов, наиболее яростно выступавших против него, возглавлял Джон Бёрнс, министр торговли, непьющий рабочий-социалист из Баттерси, который придерживался линии «Манчестер гардиан» и требовал публично объявить, что Британия не вступит в войну ни при каких обстоятельствах. Грей, снова закусивший губу, побледневший от гнева, заявил, что подаст в отставку, если будет принято подобное решение. В полдень премьер-министр, с тоской поглядев через плечо на часы и подумав о поезде, прямо сейчас отходящем с вокзала Юстон, предложил перенести заседание на следующий день.

Во второй половине дня наступило удручающее затишье. Он понимал, что события в Европе должны развиваться самым драматическим образом, но не имел возможности получить сколько-нибудь определенную информацию. Телеграммы из посольств, пересылаемые коммерческими агентствами, направлялись на главный почтамт, откуда их забирали правительственные курьеры и доставляли в соответствующие министерства для расшифровки. Только в восемь вечера ему стало известно, что французы объявили мобилизацию, и уже незадолго до полуночи, когда они с Греем и Холдейном принимали по стаканчику перед сном в гостиной на Даунинг-стрит, 10, пришла телеграмма, состоящая из одного предложения, от британского посла в Санкт-Петербурге:

В СЕМЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ГЕРМАНСКИЙ ПОСОЛ ВРУЧИЛ РУССКОМУ МИНИСТРУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ОФИЦИАЛЬНУЮ НОТУ ОБ ОБЪЯВЛЕНИИ ВОЙНЫ.

– Щелк, щелк, щелк, прямо как машина, – сказал премьер-министр, передавая телеграмму Грею.