– А газеты он читает?

Отец поднял свежий номер «Таймс» и показал заголовки:

ЕВРОПА ВСТАЕТ ПОД РУЖЬЕВ РОССИИ ВСЕОБЩАЯ МОБИЛИЗАЦИЯВОЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ В ГЕРМАНИИПОГРАНИЧНЫЕ ИНЦИДЕНТЫ

– Марго приедет вместе с ним или он собирается к нам один? – с подозрением спросила мать.

– Я так представляю, что если бы он и приехал, то просто привез бы с собой личного секретаря. Вероятно, Бонги. Так или иначе, он все равно не приедет. Это просто фантазия, средство отвлечься от кризиса.

– Но как он может даже думать о том, чтобы покинуть Лондон в такое время? – удивился лорд Шеффилд.

– Мне кажется, это очевидно, – сказала Сильвия и посмотрела через стол на Венецию. – Дорогая, ты же знаешь, что он дня прожить не может, не увидевшись с тобой, а прошло уже больше недели.

– Это правда, Венеция? – спросил лорд Шеффилд.

– Конечно неправда. Просто Сильвия пытается мне навредить. – Венеция сверкнула глазами на сестру. – Лучше бы ты, дорогая, побеспокоилась о собственной жизни, вместо того чтобы переживать из-за моей.

Сильвия вздрогнула.

– Венеция! – воскликнула мать.

– У меня болит голова, – заявила Венеция, встала и уронила салфетку на тарелку. – Я пойду к себе.

Тем же утром от него пришла телеграмма:

К СОЖАЛЕНИЮ, МЕЖДУНАРОДНАЯ СИТУАЦИЯ ТРЕБУЕТ МОЕГО ПРИСУТСТВИЯ в ЛОНДОНЕ. ТЫСЯЧА ИЗВИНЕНИЙ. ПОШЛЮ ТЕЛЕГРАММУ ТВОЕЙ МАТЕРИ.

НАПИШУ ПОЗЖЕ.

Это было только облегчением, особенно после сцены за завтраком. Но теперь, когда он поступил должным образом, она сама удивилась своему разочарованию.

Пенрос-Хаус

Холихед

Суббота, 1 августа 1914 года

Милый, я только что получила твою телеграмму. Это и впрямь жестокий удар. Я уже возненавидела эту гадкую войну, хотя она еще даже не началась! Может быть, если ты сумеешь оградить нас от нее, то приедешь в Пенрос на следующий уик-энд, а если не сумеешь, то, по крайней мере, это несчастное путешествие в Индию и Австралию отменят и я смогу приехать в Лондон и увидеться с тобой.

Венеция написала еще несколько бессвязных фраз и почувствовала, что готова заплакать. Тогда она решила прогуляться к морю и развеяться. Но, едва выйдя из леса, заметила еще от края пляжа, как на мелководье перекатывается в волнах прибоя что-то чернобокое, белобрюхое. Она молилась, чтобы это оказалась выброшенная на берег дохлая рыбина, даже когда подошла и поняла с растущей шаг от шага уверенностью, что это ее пингвин.

Она забрела в море по колено, не думая о туфлях и юбке, ухватила его за маленькое крылышко и вытащила на песок. Стоя на коленях, она прижимала к себе, как младенца, его невыносимо легкое тельце с безжизненно свисающей набок головой и тусклыми, мутными даже в лучах солнца, крохотными глазками. Все твердили ей, что так и будет, а она целых два года доказывала, что они ошибаются, пока не случилось это дурацкое неестественно жаркое лето. Почему все, что так или иначе с ней связано, заканчивается плохо? Почему она всем приносит несчастье? Она зарыдала, оплакивая птицу и свою судьбу, поскольку ей казалось, что разница между ними не так уж велика. Они обе не жили той жизнь, которой требовала их природа.

Приступ жалости к себе, совершенно ей несвойственной, продолжался целых пять минут, а затем прекратился так же внезапно, как и начался.

Это было так нелепо.

Она отнесла мертвого пингвина к полосе леса и оставила там на камне. А затем вернулась домой за лопаткой.

Милый, мне жаль умножать твои печали, но мой бедный пингвин умер. Он был всего лишь птицей, но я знаю, что ты тоже его любил. Наверное, это из-за жары. Я собрала всех детей, мы прошли к морю и устроили ему – или ей, – я ведь так этого и не узнала, подобающие торжественные похороны.