Раскол сохранился: примерно половина министров выступала против британского вмешательства, а вторая половина считала его неизбежным, и Уинстон был самым воинственным среди них. Премьер-министр довел дело до удовлетворительного, на его взгляд, решения не предпринимать пока ничего, кроме отказа дать официальные гарантии поддержки Франции в случае нападения на нее Германии.

После заседания он вместе с Уинстоном вышел через садовые ворота и прогулялся по Плац-параду конной гвардии до Адмиралтейства на ланч с лордом Китченером, генеральным консулом в Египте, который приехал из Хартума, чтобы получить графский титул, и остался в Лондоне на целый месяц. Как и ожидал премьер-министр, настроение у фельдмаршала было боевое, из-за чего, вероятно, Уинстон и договорился об этой встрече за ланчем («Если мы не поддержим Францию в минуту настоящей опасности, нас никогда больше не назовут великой державой»), но при этом пессимистичное («Немцы перестреляют французов, как куропаток»). При росте шесть футов два дюйма он возвышался над Уинстоном, словно башня. Годы жизни в Индии, Африке и на Среднем Востоке опалили его лицо до цвета красного мрамора. У Китченера были длинные темные усы, а голубые глаза необычайно яркого оттенка из-за давнего ранения утратили подвижность, придавая ему легкое сходство с гипнотизером. Он был убежденным холостяком. «Неудивительно, что публика души в нем не чает», – подумал премьер-министр, и в голове у него начала складываться идея.

– Когда вы возвращаетесь в Египет?

– В понедельник.

– А вы не могли бы отложить отъезд?

– К сожалению, это невозможно.

Будь это кто-нибудь другой, премьер-министр просто приказал бы послу остаться, а так он лишь мягко попросил:

– Не могли бы вы сообщать в мой офис о своих передвижениях в ближайшие дни на случай, если нам потребуется с вами связаться?

Премьер-министр в задумчивости прошелся по гравию Плац-парада конной гвардии к дому десять и обнаружил, что его дожидается послание от короля с просьбой о срочной встрече. У него не было свободного времени, но и отказаться не представлялось возможным. Он взял с собой Бонги. Хорвуд медленно провез их сквозь толпу, собравшуюся на Даунинг-стрит и у Букингемского дворца. Они остановились во внутреннем дворе. Личного секретаря он оставил внизу, а сам поднялся в королевскую гостиную. Георг V был грубым, неотесанным человеком, не отягощенным интеллектом, в чью голову за всю жизнь не пришло ни одной оригинальной мысли. Премьер-министр любил повторять: «Если ему понадобится узнать, о чем думают простые люди в лондонской подземке, он пойдет к королю и поговорит с ним».

– Хорошо, что вы пришли, премьер-министр. Я только что получил довольно тревожную личную телеграмму от кайзера. Что вы на это скажете?

Телеграмма была на английском («Дорогой Джорджи… твой Вилли») с жалобой на их общего кузена, русского царя Ники, коварно объявившего мобилизацию, в то время как «обсуждение» еще не закончено. Германский император писал в мрачной, высокопарной и раздраженной манере: он этого не потерпит, в эту игру можно играть вдвоем, теперь начнется война и весь мир увидит, что это не его вина. Джорджи, Вилли, Ники… Премьер-министр мысленно представил себе троих мальчиков в строгих придворных нарядах, играющих в солдатики в огромной дворцовой детской.

– Это и в самом деле звучит зловеще, – согласился он.

– Странный человек этот кайзер. Мой отец терпеть его не мог. Разумеется, это личное сообщение, но я решил, что вам следует его прочитать. Если желаете, чтобы я ответил, то, может быть, вы подготовите для меня черновик?

– С великим удовольствием, сэр. Но, с вашего позволения, я должен поставить в известность министра иностранных дел.